Теория коммуникации в современной философии. Учебник

не только не связан с природой, но не несет ей в целом, во всяком случае, на уровне неорганической химии и микроорганизмов, никакой опасности. Жертвой деятельности человека может стать только биосфера и, прежде всего, экосфера

самого человека. Виды растений и животных, которым суждено в этом случае погибнуть, оказываются объединенными с человеком некой общностью судьбы. Однако тезис об общности всех существ природы ведет, по мнению Апеля, к буддистской «капитуляции» перед природой, когда устанавливается полный запрет на ущерб всякому живому существу

иведется речь о человеческой вине даже в отношении убийства микроорганизмов в медицинских целях. В этом случае утрачивается представление о дифференциации природы

иее телеологической структуре, имеющей в человеке свое высшее развитие. Сама возможность гибели человечества при условии сохранения природы как целого не воспринимается более трагически с точки зрения равенства прав всех живых существ (на гибель и выживание).

Тезис о «правах животных», равных правам человека, не выдерживает, на взгляд Апеля, критики ввиду того простого факта, что права предполагают обязанности, взаимную ответственность, которые живые существа не могут на себя принимать. Они не могут выставлять притязания, которые могли бы быть аргументированы и защищены в разумной коммуникации. В качестве «метафоры» тезис о правах животных более

запутывает, чем облегчает разумное решение. Экологическое сознание получит гораздо более серьез-

ную поддержку, полагает философ, если будет исходить из перспективы ценности человека как высшего вида природы, способного ее трансцендировать. Признание единства и аналогии с живыми существами еще не дает им всем статуса равных косубъектов, но оно впускает в перспективу антропоцентризма сознание ответственности за природу. Более взвешенная позиция позволяет говорить о квазиправах животных (корреляте легальных прав) и о возможности (и долге) для человека быть представителем и адвокатом интере-

сов живых существ в практических дискурсах и институтах, созданных человеком. В этом случае открывается возможность ставить задачи в соответствии с идеей «глубокой экологии» о сохранении всей окружающей природы и ее ландшафта. Формулируя эту перспективу, Апель говорит о су-

61

Дискуривная коммуникативная этика К.-О. Апеля

ществовании «изначального (primordial) аргументативного сообщества», представляющего интересы всех живых существ. Членами его, в строгом смысле, могут быть, однако, только члены человеческого вида. Таким образом, «неогра-

ниченное коммуникативное сообщество», состоящее из всех потенциально заинтересованных, чьи интересы должны быть, по крайней мере, адвокаторски представлены и учитываемы, распространяется на всех живых существ.

Подобные интересные выводы для установления разумного этического подхода касаются проблемы выживания человечества в ядерной войне, конфликта Севера и Юга, проблем глобализации.

Ценность созданной Апелем коммуникативной этики в том, что она не дает готовых рецептов действия, не снимает ответственности за поиск решения с каждого. Она дает понимание смысла той коммуникации, посредством которой мы решаем свои нравственные проблемы и конфликты. Наша коммуникация не просто направлена на «урегулирование» ситуаций. Нет, каждый коммуникативный акт способствует формированию более зрелого, учитывающего взаимные интересы и ценности, коммуникативного сообщества.

62

лекция 3

лекция

14 Теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса

Юрген Хабермас

Юрген Хабермас родился 18 июня 1929 года в Дюссельдорфе. Изучал философию, историю и психологию в университетах Гёттингена, Цюриха и Бонна. В 1954 году защитил докторскую диссертацию о философии Шеллинга. С 1956 по 1959 год — ассистент в Институте социальных исследований во Франкфурте-на-Майне, руководимом М. Хоркхаймером, а в 1980–1983 гг. — директор этого института. С 1964 по 1971 год (и вновь с 1983) — профессор философии и социологии Франкфуртского университета. С 1971 по 1980 год — директор Института Макса Планка (в Штарнберге). В 1983 году вернулся на кафедру Франкфуртского университета, которую занимал вплоть до ухода на пенсию в 1994 году. Хабермас в середине 1960-х годов стал идеологом студенческого движения и выдвинулся в наиболее видные представители «второго поколения» теоретиков франкфуртской школы. С конца 1960-х годов занимал позиции умеренного социал-либерализма и был близок к Социалдемократической партии Германии.

Юрген Хабермас вошел в историю философской мысли ХХ века как один из ярких синтетических умов, способных на протяжении многих десятилетий оставаться в центре внимания философской дискуссии. Он удивительным образом сочетает в себе остроту актуальной постановки вопросов и знание философской классики, политическую ангажированность и философскую беспристрастность, ясность идей и сложность их интерпретации. Хабермас способен распознать в актуальном философском потоке самые интересные и перспективные идеи и преломлять их в своей мозаично-эклектической, но грандиозной философской

63

конструкции. Однако несмотря на виртуозное владение Хабермаса философским инструментарием, немногие отдают ему дань истинной оригинальности. Его ключевые идеи во многом опираются на развитие идей основоположников соответствующих направлений – М. Вебера, К.-О. Апеля и др. Собственный вклад Хабермаса в сокровищницу философской науки воплотился в создании «теории коммуникативного действия».

Ю. Хабермас – младший современник К.-О. Апеля. Подобно немногим философам, Хабермас испытал на себе влияние самого широкого спектра философских направлений как западноевропейской, так и англо-американской философии. Прежде всего следует отметить те течения, которые наряду с немецкой классикой стали базисом для создания Хабермасом собственной социально-философской теории, – это марксизм и неомарксизм, прагматизм, системная теория, феноменология и теория рациональности М. Вебера. Философский дебют Хабермаса состоялся в бурные 60-е годы. Он был представителем среднего поколения франкфуртской школы. В 1965-м занял кафедру М. Хоркхаймера во Франкфурте-на-Майне, где с перерывами работал многие годы своей философской карьеры. В эти годы Хабермас вдохнул новую жизнь в стремительно угасавший в Германии марксизм. В его первых работах неомарксизм проявил неведомую последнему прежде гибкость, воспри-

имчивость к идеалистически-буржуазным течениям, таким, как феноменология, герменевтика, философия языка и, что самое главное, способность продуктивно дискутировать

сними. Хабермас эффектно выступил в споре с позитивизмом, проявил себя в теоретически сложной дискуссии

ссистемной теорией1. Разумеется, Хабермас самым близким образом был знаком с французской традицией и был способен подхватывать ее темы. Его левая ангажированность проявлялась в разоблачении патологий изживающего себя старого индустриализма и вполне укладывалась

в русло умонастроений «студенческой весны» 1968-го2.

1Спор с позитивистами см.: Theodor W. Adorno u. a.: Der Positivismusstreit in der deutschen Soziologie. 6. Aufl., Luchterhand, Darmstadt/Neuwied, 1978. Диспут с Н. Луманом: Habermas J., Luhman N., Theorie der Gesellschaft oder Sozialtechnologie. Was leistet die Systemforschung? Frankfurt, 1971.

2 Основные работы этого «революционного» периода: Habermas J. Pro-

64

лекция 4

В дальнейшем идеи Хабермаса развивались в более конформистском ключе, близком к установкам немецкой со- циал-демократии.

Поиск собственной философской базы привел Хабермаса, как и Апеля, из области марксистко-гегельянски окрашенной герменевтической традиции1 к американской школе прагматизма Ч. Пирса и философии языка Л. Витгенштейна, где Хабермас нашел более надежную научную и методологическую опору для социологизации своих философских интуиций. О своем философском кредо Хабермас заявил на вступительной лекции во Франкфуртском университете, знаменовавшей его окончательный отход от установок франкфуртской школы и заявку на собственный путь в философии2. Его синтез, включавший философию языка, феноменологию в интерпретации А. Шюца, системную теорию Т. Парсонса и ряд других концепций, обрел более прочные контуры. Неизменное внимание философской общественности привлекали его толкования самого широкого спектра тем – от психологии морального сознания до политико-правовой проблематики. Основоположения разрабатываемой им универсальной прагматики и дискурсивной этики нашли завершение в фундаментальном труде «Теория коммуникативного действия», вышедшем в 1980 г. Впрочем, продуктивен и интересен был его диалог с целым рядом значительных философских фигур, таких, как Дж. Ролз, Г. Люббе, Р. Рорти, М. Фуко.

Понятие коммуникации стало активно включаться в лексику Хабермаса не сразу. Как и Апель, он постепенно выискивал это слово как заветный ключ в арсенале философского наследия – через понятия интеракционизма, интерсубъективности, рациональности, герменевтики, интерпретации, понимающей социологии и т.д. Его теория коммуникации многое восприняла от этих теоретических подходов и в меньшей степени была затронута языковой или кибернетической

testbewegung und Hochschulreform, Frankfurt a.M., 1969; Legitimationsprobleme im Spätkapitalismus. Frankfurt a.M., 1973.

1 См. Habermas J. Zur Logik der Sozialwissenschaften. Tübingen, 1970.

2«То, что нас отличает от природы – это язык. Язык – родовая особенность человека, без него невозможна разумность и невозможно общество».

65

Теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса

теорией коммуникации. В историю социальной науки Хабермас вошел как основатель нормативистсткого подхода в коммуникации, исследующего условия и нормы коммуникации, но не сам процесс передачи сообщений. Впро-

чем, в центре внимания философа – не коммуникация, а коммуникативное действие, т.е. теория социального действия, обогащенная коммуникативным подходом. Социальные изменения, о которых он пишет, связаны с расширением ареала коммуникативной рациональности, а не собственно коммуникации. Поэтому в построениях Хабермаса не найти, подобно тому, как это имеет место у Н. Лумана,

окотором мы подробно поговорим позже, представления

окоммуникации как о сущности общества, исключительном элементе социальной жизни. Для этого он слишком всерьез принимает и признает ценность основных концепций теории общества ХХ века и не стремится ставить собственную теорию на их место, а желает лишь «достроить» их в русле собственного подхода.

Природа коммуникации

В своих основополагающих представлениях о природе коммуникации Хабермас обращается к теории символического интеракционизма Дж. Мида. Мид обна-

ружил, что взаимодействие двух субъектов не может протекать непосредственно по модели субъект-предмет, где один из субъектов выступал бы немым инструментом, объектом действия другого. Всякое взаимодействие требует опосредования коммуникацией, какие бы отношения подчиненности не возникали между субъектами. Необходимость коммуникативного понимания друг друга автоматически превращает членов взаимодействия в равных субъектов коммуникации, как бы ни был различен их статус в рамках совместного действия.

Мид использует в своем исследовании эволюционный подход, анализируя самые простые формы интеракции между двумя людьми или животными. Он начинает с языка жестов животных, где каждый жест одного животного призван вызвать реакцию другого, а реакция другого в виде ответного жеста порождает взаимную реакцию первого в результате

66

лекция 4

«обмена жестами»1. В жесте второй организм видит знак и действие, направленное исключительно на него. Из эксклюзивности этого отношения возникает понимание смысла жеста. В возникающем трехстороннем отношении между двумя

организмами и жестом жест становится опосредующим элементом коммуникации. «Это трехстороннее отношение есть исходная субстанция смысла или, по меньшей мере, субстанция, из которой развивается смысл»2.

Главное в интеракциях между двумя животными посредством жестов состоит не в сообщениях, а в изменениях реакции и поведения в ответ на них. В то время как жест одного животного направлен на другого, чтобы вызвать ожидаемую ответную реакцию, первое животное уже находится в ожидании и готовности самостоятельно воспринять и ответить на эту реакцию второго. Оно учится ставить себя на место другого, реагируя на собственные действия. Через понимание реакции другого оно усваивает смысл собственных действий. Мид называет это «перениманием установки другого» (taking the attitude of the other), интернализацией объективных смысловых структур. Как описывает Хабермас, «модель интернализации говорит о том, что субъект находит себя во внешнем, благодаря тому, что он воспринимает в себя и усваивает то, что выступает перед ним объектом»3. В другом субъект опознает отчужденное субъективное. То, что он видит в другом, происходит в нем самом, по словам Августина:

«Только в жестах как значимых символах становится возможным дух или интеллигенция, ибо только посредством жестов, которые являются значимыми символами, может возникнуть мышление, которое является не чем иным, как смещенным вовне или имплицитным разговором души самой с собой

спомощью таких жестов»4. Чем сложнее внешнее, которое

1 «Я использую пример конфликта собак, чтобы ввести понятие жеста. Действие каждой собаки является раздражением, вызывающим реакцию другого. Возникает отношение между двумя животными; и так как другая собака реагирует на действия первой, они изменяются… Измененная позиция второй вызывает соответствующее изменение и у первой. Происходит обмен жестами». Mead G.H. Mind, Self, and Society. Chicago, 1934. С. 81.

2 Там же. С. 115.

3Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Bd.2, Frankfurt a.M., 1981. С. 21.

4 Там же. С. 22.

67

Теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса

воспринимается во внутреннем опыте, тем более то, что связывает участников интеракции, смещается из области врожденных инстинктивных регуляций «в область коммуникативно производимой, уплотненной в медиуме языковых символов,

наконец, гарантированной посредством культурной традиции интерсубъективности»1.

Этот механизм усвоения установки другого становится основой для определения идентичности значения жеста в интеракции. Первое животное, предвкушая реакцию на свой жест, видит в жесте то же значение, которое тот имеет для второго. «Жесты становятся значимыми символами, когда

впроизводящих их существах они создают имплицитно те же реакции, что в других»2.

На этом пути Миду удается объяснить переход от интеракции, опосредованной жестами, к интеракции, опосредованной символами. «Жесты превращаются в символы тогда, когда значимые для первого организма значения замещаются значениями, которые идентичны для обоих участников»3. Поведение участников интеракции меняется вследствие того, что на место каузального отношения «раздражитель-реакция- раздражитель» вступает интерперсональное отношение между «говорящим и адресатом»: оба общаются друг с другом

вкоммуникативном смысле. Первый не просто производит жест, он ожидает от другого того поведения, с которым связывает смысл своего действия, он ожидает истолкования своего

действия. В другом он видит социальный объект, интерпретатора своих действий. Обменивающиеся жестами субъекты производят уже не адаптивные жесты, а адресуют их друг другу, усваивая коммуникативные роли говорящего и слушающего. Они ожидают соответственно не реакции, а ответа. Собственная сущность ответа, который ожидается говорящим, заключается в выражении собственной позиции в форме «да» или «нет». Возникает ситуация, пишет Мид, «где реагируют на то, что другому адресуют, и где эта реакция становится частью собственного поведения, где не только слышат себя, но и себе отвечают, говорят себе так же, как и к другой персоне»4. Обра-

1 Там же. С. 22.

2 Там же. С. 23.

3 Там же. С. 20.

4 Там же. С. 27.

68

лекция 4

щает на себя внимание, что с идентичным значением Мид связывает не индикативный предметный смысл денотата, как впоследствии реформировал теорию Мида Ч. Моррис, а поведенческие ожидания в рамках действия, истолкованные

в социально-психологическом ключе.

Простейший способ символического опосредования в коммуникации между людьми заключается в сигнальной системе. Сигналы, например односложные восклицания «пожар», «враги», всегда представляют собой зависимые от наличного контекста, хотя и полноценные языковые акты, которые воплощают единство индикативного, императивного

иэкспрессивного аспектов и предписывают одинаковую, недифференцированную реакцию, какие бы различия не возникали при интерпретации этого сигнала. Пожар надо бежать и тушить, независимо от причин его возникновения. По сравнению с языком жестов животных сигналы как ступень символически опосредованной интеракции имеют конвенциальную природу. Тем не менее между значением сигнала и поведением существует прямая контекстозависимая связь.

Сигнальный язык переводит значение типично мотивируемого поведения в символическое значение. Мид называет это «семантизацией естественного значения». Но для полноценной коммуникации этого недостаточно. Для формирования социальной структуры общественных ожиданий явно не-

достаточно предположить, как другой будет реагировать на значимый сигнал. Надо знать, как он должен реагировать. Именно это должно гарантировать идентичное значение знака. В поисках пути к такой уверенности образуются правила использования символов. Они позволяют избегать опасности неудавшейся коммуникации, устраняя возможность сомнений в смысле значения символов, возникновения критического отношения со стороны другого. На ступени норморегулирующего действия, согласно Миду, естественное значение функционально типического поведения становится с помощью социальных ролей не только семантически понятным, но

инормирующе обязательным.

Хабермас не просто воспринимает схему Мида, но и обогащает ее, встраивая в более общую схему интерсубъективного взаимодействия. Достоинство теории Мида в том, что она реконструирует ситуацию коммуникативного взаимодей-

69

Теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса

ствия не с позиции внешнего наблюдателя, а из перспективы участника. Константность значения в использовании тождественных символов должна быть не просто дана, а самостоятельно опознана участниками интеракции. Эта идентичность

значения может быть гарантирована только интерсубъективной значимостью правила, которое устанавливает значение знака «конвенционально».

В понятии правила объединяются два момента использования символа: идентичное значение и интерсубъетивная значимость. Осмыслить связь этих моментов помогает Л. Витгенштейн. Правило устанавливает то, что производится и может быть произведено в бесконечном количестве экземпляров. Ученик знает правила, когда сам способен производить новые примеры. Правило нельзя «обобщить», его можно только установить. Его нельзя эмпирически подтвердить или опровергнуть. В символической интеракции понимание символического действия опирается на овладение правилом применения этого действия. Понимание символов опирается на

компетентность следования правилу. Следовать правилу, подчеркивает Хабермас, значит, следовать тождественному правилу в изменяющихся условиях. Нужно заранее знать правило, чтобы можно было установить отклонение или нарушение правила. Витгеншетейн, как говорилось выше, обостряет понимание сущности правила, отрицая саму возможность следовать правилу в одиночку, приватно. «Полагать, что сле-

дуешь правилу, не значит действительно следовать. Ибо нельзя следовать правилу приватно. Поскольку верить, что следуешь правилу, означало бы то же самое, что следовать правилу»1.

Идентичность и значимость правила, или «конвенции», взаимосвязаны, так как исходят из одного источника. Идентичность правила базируется не на наблюдаемых инвариантах, а на интерсубъективности их значимости. В понятие правила включено наличие понятия многих, следующих ему. Как минимум правило предполагает наличие двух, из которых один стремится избежать ошибки следования правилу, а другой имеет право судить о правильном поведении первого. Или, как формулирует Хабермас: «А не может быть уверен, следует ли он вообще правилу, если не существует ситуации,

1Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч.1. М., 1994. С. 382.

70

лекция 4