Очерки по истории и философии науки. Ч. 2. Учебное пособие

обобщениям. Р.Парк и Э.Бёрджесс писали: «Как только истории пытаются рассматривать события вне их исторического окружения, иначе говоря, вне их отношения ко времени и пространству, для того чтобы их сравнивать и классифицировать; как только историки начинают подчеркивать в событиях типичное и наиболее показательное, а не уникальное и особенное, история перестает быть историей и становится социологией»207. Так же как и любое историческое событие, любой человек уникален, но он является также и элементом естественной истории, как и любое живое существо. В этом втором качестве его изучает антропология. Тогда как история и социология берут человека в его «политической» ипостаси (по Аристотелю, который называл человека «политическим животным»), в его социальной, культурной и политической жизни. Становясь наукой, социология уходит от философии истории к учению об обществе, и представление о прогрессе человечества сменяется представлением о существовании и взаимодействии человеческих сообществ, которые, в конечном счете, понятно, состоят из отдельных индивидов. Соответственно, «каждая социальная группа формирует особый тип со своими чертами, и эти черты сформированы в соответствии с той социальной структурой, в которую они включены. Все проблемы общественной жизни являются, тем самым, проблемами индивида;ивсе проблемы индивида являются вто же время проблемами группы»208. Именно такой подход, считают Парк и Бёрджесс, должен применяться к изучению социальных событий. Этот подход теснейшим образом связан с политической доктриной, известной под названием «либерализм», поскольку в противоположность коллективизму, где первична группа, либерализм считает первичной личность. От-

сюда акцент на правах, тогда как в коллективистской традицииакцентделаетсянаобязанностях.

Еще одним важным вкладом Чикагской школы было создание так называемой экологической социологии. Это также имеет отношение к ее предмету— к отношениям индивида и общества добавляется такой компонент, как окружающая обстановка, которая может радикально влиять на отношения людей. Пользуясь аналогией с живой природой, Парк говорит о симбиотическом сообществе, которое фактически составляет самостоятельный организм, потому что, во-первых, оно как целое конкурирует с другими сообществами, чтобы поддерживать свою численность; во-вторых, оно сохраняет равновесие между составляющими его конкурирующими видами209. Эта аналогия позволила рассматривать, например, город как симбиотическое сообщество. В большом городе есть два естественных центра с самыми высокими ценами на землю — главный торговый район и район главных банков. «По мере расширения городского сообщества в сторону пригородов давление профессиональных сообществ, деловых предприятий и разного рода социальных институтов, призванных обслуживать весь метрополитенский регион, постепенно усиливает их потребность пространства именно в центре. Таким образом, не только увеличение пригородной зоны, но и любое изменение в способах передвижения, делающее деловой центр города более доступным, увеличивает давление на центр. Отсюда это давление передается и распространяется, как показывает профиль цен на землю, на все остальные части города. Тем самым принцип доминирования, действующий в границах, обусловленных территорией и другими естественными характеристиками местоположения, в целом определяет и общий социологический тип города и функциональное от-

209 См.: ПаркР. Экология человека // Теория общества. — М.: КАНОН- пресс-Ц;Кучковополе,1999.— С. 387.

142

ношение различных частей города между собой»210. Но при этом город оказывается еще и совокупностью специфиче- ских собственно человеческих отношений, которые надстраиваются над отношениями естественными. В известной работе, посвященной городу, Парк пишет: «Город— это, скорее, состояние души, совокупность обычаев и традиций, а также организованных установок и чувств, которые наследуются благодаря этим обычаям и передаются с этими традициями. Иными словами, город— это не просто физический объект, механизм и искусственная конструкция. Он вовлечен в жизненно важные процессы людей, которые его составляют; это продукт природы, и именно человеческой природы»211. Этот подход интересен в том отношении, что здесь социальное не надстраивается на естественном, а оказывается в прямом взаимоотношении с ним. Город— это часть природы, преобразованной и населенной людьми, и поэтому в нем природные законы действуют в социальном пространстве. Понятно, что дальнейшее развитие этого подхода реализовалось в многочисленных исследованиях жизни отдельных составляющих город групп — мигрантов, жителей трущоб, представителей среднего класса ит.д. Рассматривались виды контактов, проблемы взаимодействия, формирование мнений и отношений, конкуренция, виды социального контроля. Одной из принципиальных целей Чикагской школы было противостояние распространению марксизма в его революционном варианте, т. е. здесь сугубо научные цели пересеклись с целями политическими, что характерно для социальныхнауквообще.

Обзор различных подходов к предмету социологии будет неполным без работ, где в качестве отправного пункта берется рациональность человека как его определяющая черта. И наиболее представительной в этом отношении тео-

210Теорияобщества. — М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучковополе,1999. — С. 392.

211ParkR. E., BurgessE. W., McKenzieR. The City. — Chicago, London: The University ofChicagopress,1925(reprint1967). — P.1. 143

рией выступает «понимающая социология» Макса Вебера. Для него минимальной единицей социологического анализа выступает социальное действие. В свою очередь, действие является социальным, если оно соотносится с действием других людей. Иными словами, предполагается, что социальными являются только те действия, в которые человек вкладывает определенный смысл, и этот смысл может быть понят и истолкован рационально либо прочувствован и истолкован как отклонение от рационального. Ключевым понятием для Вебера становится понятие «идеального типа». Это понятие вырастает из различения двух значений слова «смысл». Оно может быть: «а) смыслом, действительно субъективно предполагаемым действующим лицом в данной исторической ситуации, или приближенным, средним смыслом, субъективно предполагаемым действующими лицами в определенном числе ситуаций; б) теоретически конструированным чистым типом смысла, субъективно предполагаемым гипотетическим действующим лицом или действующими лицами в данной ситуации»212. Идеальная конструкция, позволяющая описать действие как целерациональное, выступает основой метода «понимающей» социологии. Приэтом Веберделает важнуюоговорку, что вреальной жизни рациональные действия вовсе не являются преобладающими. Таким образом, предметом социологии для Вебера является поведение людей, а не конкретные структуры, определяемые юридическими или иными основаниями. Он пишет: «Если в социологии речь идет о “государстве” или “нации”, об “акционерном обществе” или о “семье”, о “воинском подразделении” и других “образованиях” такого рода, то имеется в виду только определенный тип поведения отдельных людей, конкретный или конструированный в качестве возможного. Другими словами, в юриди- ческое понятие, которое здесь используется из-за точности

212 ВеберМ. Основные социологические понятия // Избр. произв./ пер.с

нем. — М.: Прогресс,1990.— С. 603.

144

как постыдную, т. е. такую, с которой «можно лишь мириться как с некоей данностью жизненного устройства». Иесли некоторые богословы пытались оправдать трудолюбие (проявляющееся в капиталистической деятельности) как «законный, этически безупречный источник прибыли», то даже сами предприниматели того периода «видели в своей деятельности в лучшем случае нечто этически индифферентное, терпимое, но вместе с тем— хотя бы из-за постоянной опасности преступить церковный запрет лихоимства— нечто, ставящее под сомнение спасение души»216. Возникает вопрос: как подобные взгляды могли уступить место совершенно новому мировоззрению, выраженному в кредо Франклина? Вебер показывает, что этот переход произошелвэпохуРеформации. Однако это вовсе не значит, что идеологи Реформации провозглашали нечто подобное. Они не меньше католиков были озабочены спасением души. Но некоторые практические выводы из их учений подводили к определенным следствиям, иногда прямо противоположным тому, что они предполагали. Поэтому говорить, что капиталистическая система хозяйства стала продуктом Реформации, бессмысленно. Для Вебера важно то, что с изменением некоторых идеалов меняется поведение людей, оно определяется новыми смыслами, а уже рационализация жизни, проявляющаяся в очень разных аспектах, оказывается духовным основанием того, что мы называем капитализмом. Вебер как социолог говорит о практическом воздействии религиозных воззрений. Это и становится предметом анализа вего «Хозяйственнойэтике мировыхрелигий».

Таким образом, в конце XIX в. социология находит свой собственный предмет, не определяемый общефилософскими рассуждениями и не сводимый к предметам других дисциплин. Становится ясным, что человеческое общество не является продолжением естественной эволюции животного

216 Вебер М. Протестантская этика идухкапитализма... — С.92.

146

Очерк 20.

СПОРЫ ОБИСТОРИИ

История (с др.-греч. «расследование, расспрашивание») появляется в Античной Греции с составления генеалогий. «Отцом истории» называют Геродота, поскольку сохранился его труд, известный под этим названием. Но сознательные попытки сделать исторические исследования научными начинаются лишь после эпохи Возрождения. В это время гуманисты благодаря изучению текстов, а также рефлексии над историей европейской культуры начинают новый этап историографии. «Вслед за тем под влиянием философии, углубляя ирасширяя понятие освоейнауке, историкиначали соответственно видоизменять постановку ее задач и методов. Наконец, еще позднее ученые, принимая во внимание новые течения в области теории познания, стали приближаться к более точному пониманию основных целей собственно исторического знания, благодаря которому они или с номотетической, или с идиографической точки зрения приступили к выработке методологии истории»217. Другими словами: историки под влиянием достижений других наук пытаются выработать такие принципы исторического исследования, которые представили бы полученный результаткакобъективноеотражениеисторическогопроцесса.

Главные проблемы состоят здесь в том, что прошлое неповторимо и что события и люди уникальны. В то же время в качестве одного из главных оправданий углубленных занятий историей выступает идея, что знание исторических событий может помочь избежать ошибок при принятии решений. Но в таком случае историк должен находить определенные аналогии между уникальными событиями, т. е. рас-

217 Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории.— М.: Территория будущего,2006. — С. 20–21.

148

сматриватьэтисобытия как подобные. Аэто подразумевает упрощение, редукцию и в конечном итоге попытку представить историю в качестве ряда повторяющихся событий. Вкаком случае возможно объективное знание? С одной стороны, точное описание уникального события прошлого можно считать объективным, имея в виду, что оно точно отражает событие, которое уже произошло и которое произошло независимо от историка этого события. С другой стороны, это событие представлено свидетелем, который могбытьнеобъективенивнес свою интерпретацию вэто содержание. Более того, историк также субъективен, являясь продуктом другой эпохи, и вносит дополнительную субъективность в описание события. И у нас нет инструмента, который бы позволил проверить, как же событие произошло на самом деле. Еще одна трудность в том, что же считать историческим событием? Какой масштаб мы должны здесь применить? Если мы говорим о таком событии, которое затрагивает значительное количество людей, то что значит для каждого из этих людей быть свидетелем этого события? А для историка — свести воедино мнения по возможности всех свидетелей? Очевидно, что в пределе это невозможно. И тогда мы становимся на точку зрения фаталиста, который считает, что исторический процесс— это жизнь всего общества, составленная из жизней всех его членов, что, в свою очередь, означает, что подобная картина в принципе невозможна, и мы можем лишь принимать историю как бесконечную по количеству деталей данность. Об этом, в частности, говорит Лев Толстой в «Войне и мире». Во второй части эпилога к книге он рассуждает о движущих силах истории. «Если воля каждого человека была свободна, т.е. если каждый мог поступить так, как ему захотелось, то вся история есть ряд бессвязных случайностей. Если даже один человек из миллионов в тысячелетний период времени имел возможность поступить свободно, т.е. так, как ему захотелось, то очевидно, что один свободный поступок это-

149

го человека, противный законам, уничтожает возможность существования каких бы то ни было законов для всего человечества»218.

Для того чтобы рассуждать об истории, необходимо понять, что в ней необходимо и что определяется свободой. «Итак, для того чтобы представить себе действие человека, подлежащее одному закону необходимости, безсвободы, мы должны допустить знание бесконечного количества пространственных условий, бесконечно великого периода времени и бесконечного ряда причин. Для того чтобы представить себечеловекасовершенносвободного, неподлежащего закону необходимости, мы должны представить его себе одного вне пространства, вне времени и вне зависимости от причин»219. В то же время применение математической статистики, а также открытие определенных закономерностей развития общества другими науками вроде бы свидетельствуют о том, что можно описать исторические события с высокойточностью, ивэтом случаеосвободеволичеловека нужно забыть. Но тогда история из множества уникальных событий превращается в логически постигаемую цепь событий, закономерно связанных друг с другом. «С тех пор как сказано и доказано, что количество рождений или преступлений подчиняется математическим законам, и что известные географические и политико-экономические условия определяют тот или другой образ правления, что известные отношения населения к земле производят движения народа, с техпоруничтожилисьвсущностисвоейте основания, на которых строилась история»220. Ведь без признания свободы действия личности история как таковая исчезает. Это такой же переворот в отношении истории, как и коперниканский переворот в отношении места Земли в Солнечной

218 Толстой Л. Н. Война и мир. Т. 4 // Полн. собр. соч.— Т. 12. М.: Худож.

лит.,1940. — С. 323.

219 Там же.— С.335.

220 Там же.— С.339.

150