Одинокому везде пустыня. Часть I-IV

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

идумаю: «Так, дорогой, и что будет с твоим чере! пом уже через неделю после того, как тебя зако! пают, а?» В чем он мог меня убедить, бедный учи! тель? Чем пронять? А потом, к юности, что!то в моей душе сдвинулось, закрылась какая!то заслон! ка и перестал тянуть этот леденящий холодок не! минуемой смерти. С каждым днем жизнь набира! ла обороты и как!то само собой меня затягивало в реальность бытия. А потом в мединституте и не где!нибудь, а на занятиях в морге, я окончательно поверил в бессмертие души. «Нет! – сказал я себе. – Нет, Адам, не может быть, что смердящий тлен и вот это все, плавающее в формалине, вот эти бурые куски, и кости, и сухожилия, – вот это все и есть единственное, что осталось от челове! ка? Нет! Нет! И нет!» Так я решил и так считаю до сих пор. Я взял на веру! Да… С тех пор мне стало гораздо легче жить, забрезжил какой!то смысл всего сущего. Это никто не проверил? Никто не вернулся оттуда? Ну и что… Но ведь никто и не опротестовал, правда?

–Правда, – согласилась Сашенька, – я думаю примерно так же, как и ты. Мы много говорили об этом с мамой. А вселенская тоска, о которой ты рас! сказывал, у меня началась лет в восемь и была лет до десяти, а то и до одиннадцати. По вечерам мама уходила мыть подъезды за доплату. У нас в доме было пять подъездов, большой дом – часть подъез! дов она мыла утром, а часть вечером. Она, бывало, укладывала меня спать, у меня был такой узенький топчанчик, я его очень любила, а еще больше, ко! нечно, любила спать с мамой на широкой желез! ной кровати, но во сне я брыкалась, и мама при! учала меня спать на топчанчике. Так вот, уложит

84

О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я

она меня, замкнет дверь на ключ и уйдет со свои! ми ведрами!швабрами, а я лежу и потихонечку пла! чу, горько так плачу, что все будет, а меня не будет, и как это так, меня не будет?! Почему?! А у нас еще окошко в потолке и при ясном небе звезды видно, а при полной луне вообще жуть! Луна будет, звезды будут, кочегарка будет, даже топчанчик, на котором я лежу, может быть, будет, а я нет? Я... я... я... не буду, а по улицам также будут ходить трамваи и так же звенеть, и двери в подъездах нашего дома будут так! же громко хлопать... нет, я не могла с этим согласить! ся! А потом как и ты свыклась. Правда, мама водила меня в церковь, у нас в Москве недалеко Елоховс! кий собор, его не закрывали, в соборе я чувствова! ла себя хорошо, умиротворенно. Мама и другие жен! щины убирали там бесплатно, и я помогала маме. Там крестили Пушкина. А теперь я сама крестная мама. У медсестрички Нади и у нашего хирурга Ка! рена родился сын Артем, и я его крестила.

–А ты смелая, – сказал Адам.

–Какая есть, – потупилась Сашенька, ей были очень приятны эти слова Адама, ей вообще очень хотелось, чтобы он ее хвалил, ей это так нравилось... Хотя он и не скупился на похвалы и восторги, но ей все было мало. – Сегодня такая тишь, ни гула орудий, ни бомб не слышно.

–Наверное, у немцев какой!то календар! ный праздник, они любят праздники. Работа в праздник – это для них больше, чем грех: это под! рывает их святую святых «орднунг» – порядок, – ответил Адам, покусывая былинку.

–Боже, куда мы забрели! Наш госпиталь еле виден, верней, перелесок, в котором он замас! кирован. Ну что, назад? – спросила Сашенька.

85

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

–Пожалуй, – согласился Адам, – а ты не

устала?

–Немножко есть.

–Тогда отдохнем. Я сейчас нарву травы, сделаем мягкую подстилку и поваляемся в чистом поле. Идет?

–Идет! – согласилась Сашенька, и они быстренько в четыре руки, надергали высокой жухлой травы, наломали кустов полыни и уст! роили на небольшом пригорке такое славное ложе, что валяться и баловаться на нем было просто упоительно. Потом Адам и Сашенька еще долго лежали на спине и смотрели в небо. Они лежали молча, глядели на светлые перис! тые облака, проплывающие в вышине, и каждый думал о своем.

–Ты о чем думаешь? – спросила Сашенька.

–Трудно сказать... Как!то так, все вместе… Вспомнил свой дом, маму, как сидит она под на! стольной лампой за тетрадками, разбирает кара! кули. Она ведь у меня учительница русского язы! ка и литературы.

–Ты говорил, я помню.

–Смотрю в небо, а в памяти мелькают аулы, где врачевал. Помнишь, я упоминал аул Со! гратль?

–Что!то припоминаю.

–Так вот, в этом большом дагестанском ауле есть такой обычай: если сын долго был на чужбине, и в его отсутствие оба родителя умер! ли, то, вернувшись в аул, он первым долгом обя! зан явиться на могилу матери, засвидетельство! вать свою вечную память, потом на могилу отца,

ауж после этого жить дальше. И еще есть обычай:

86

О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я

если мать спит, никто не имеет права ходить по крыше сакли! Хороший обычай?

–Хороший. А я думала, женщины там со! всем бесправные, ходят в чадре с утра до вечера...

–Чепуха! В том же Дагестане женщины ни! когда не ходили в чадре. И вообще, до седьмого века нашей эры там было христианство.

–Вот это да! – удивилась Сашенька. – Я так мало знаю о своей стране, а не то что обо всем мире.

–Все мы мало что знаем и о мире, и о себе самих... А ты представляешь, где!то есть другой мир, целые континенты: Северная и Южная Аме! рика, Австралия, Африка... Ты представляешь, каково сейчас где!нибудь в Сахаре, а?

–Ты еще забыл Азию и Антарктиду, – сме! ясь, сказала Сашенька.

–Азия – это и мы с тобой, я имею в виду нашу страну за Уралом, а Антарктиду действитель! но забыл, каюсь... я знаю про нее только то, что там пингвины.

–И холод, наверное, собачий!

–Скоро и у нас заметет. Немцам это осо! бенно не понравится...

Так они говорили обо всем и ни о чем, лег! ко и праздно, как будто и не было войны...

Высокая трава, плотным кольцом окружав! шая ложе, делала их совершенно невидимыми в поле. Константин Константинович Грищук сколь! ко ни смотрел в бинокль, никак не мог обнаружить новобрачных, а, между тем, Адам Сигизмундович был нужен ему позарез. В час дня позвонили из штаба Армии и велели срочно прислать лучшего хирурга. Так и сказали: «Желательно, твоего Дом!

87

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

бровского, на пару суток, но послать немедленно, чтобы к четырем вечера был, как штык. Есть не! транспортабельные, срочно нужны лучшие хирур! ги!» Грищук смекнул, что ранен какой!то высокий чин, а, может, и не один… Грищук обыскался Дом! бровского, но где он? А время шло… и тогда он послал одного из шестерых оставшихся хирургов, старшего по возрасту и по опыту – Василия. По! желал ему доброго пути, а сам вернулся в грузови! чок, к красновато!мертвенному свету своего фо! тозакутка, печатать карточки и все думал о том, какая теперь, должно быть, ждет его нахлобучка за то, что вместо Адама он послал Василия…

XI

В их травяном раю было так хорошо, что уходить не хотелось. Яркое солнышко затянувше! гося бабьего лета не только светило, но и грело, а трава и бурьян стояли по стенкам примятой ими чаши высокие, плотные. Душистый воздух внут! ри их убежища так прогрелся, что они, молодые, горячие, исполненные жизненных сил и жела! ний, нежились поверх своей одежды в чем мать родила.

–Боже, как пахнут увядшие травы, какой

уних, оказывается, тонкий и печальный запах! А внизу еще зеленеет травка – смелая, как будто и не ждет холодов! – восторженно говорила Са! шенька. – А каким простором и вечностью веет от каждой былинки полыни!

–А мой отец сидел с Рокоссовским, – как бы и не обращаясь к Сашеньке, проронил Адам.

–Как, и наш Рокоссовский сидел?! Когда? – Сашенька даже привстала на локте.

88

О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я

– Перед войной. В тридцать восьмом взя! ли, в сороковом выпустили. Их с моим папой вы! пустили в один день. Вернули награды, звания. Ро! коссовский помнил отца еще по войне четырнад! цатого года. Отец был уже полковник, а Рокоссовский рядовой драгунского полка, маль! чишка, его призвали в армию из Польши: Польша ведь была частью России. Так на той войне они где!то пересеклись, поговорили по!польски, и отец ему как!то помог. Кажется, у него было лег! кое ранение, но рана не заживала, и отец научил правильно ее обрабатывать. Отец у меня настоя! щий врач, для него все больные равны, это я сам сто раз наблюдал. А в заключении Рокоссовский подошел к отцу и сказал, что помнит его и не даст в обиду. Отец!то у меня старенький, а Рокоссовс! кий физически сильный и очень смелый, он и там был не из последних, и среди заключенных. По! ляков хватали по всей стране – как только стал приметен, чуть выдвинулся,так и брали. Я впер! вые услышал фамилию Рокоссовский еще в соро! ковом, когда их освободили. А теперь, видишь, он командующий фронтом, а там и дальше пойдет. Отец его хвалил, а у него похвалы не допросишь! ся, он ее налево и направо не раздает. С первого дня войны папа требовал от местного руководства отпустить его на фронт, писал в Москву... Не отпу! стили. Ему за шестьдесят. Только недавно чуть!чуть успокоился. Сейчас он живет полной жизнью. Ты знаешь, у нас в Махачкале миллион беженцев. Кто побогаче и пошустрее, переправились за море, в Красноводск, и оттуда в Среднюю Азию, а кто победнее, остались на нашем берегу Каспия. К нам эвакуировался и Харьковский медицинский ин!

89

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

ститут – один из лучших в стране. И приехали не! которые профессора, равные папе, а может, и пре! восходящие его, так что он просто блаженствует в обществе своих коллег. Мне мама писала, какой он ходит счастливый, помолодел лет на десять!

Аиз заключения пришел совсем старенький, ка! кой!то приплюснутый, но не сломленный, нет, не сломленный! Я его уважаю. Это ведь так важно – уважать своих родителей, а?!

–Правда, – согласилась Сашенька, и на гла! за ее навернулись слезы, – я очень хорошо пони! маю тебя, Адась… – И ей опять так захотелось рас! крыть перед ним душу: рассказать все о матери, об отце, о котором она узнала правду только в последний мирный вечер… Но она снова превоз! могла себя и, чтобы не сказать ничего фальшиво! го, смолкла, легла на спину, закрыла глаза. Но сле! зы так и катились по ее щекам.

–Какая ты чуткая! – растроганно сказал Адам. – Не плачь. Москва слезам не верит. Кажет! ся, так говорили моей маме, когда она пыталась хлопотать за отца. У нас никто никому не верит, и все опасаются друг друга.

Не открывая глаз, Сашенька вытерла сле! зы тыльными сторонами ладоней и промолчала.

Ачто она могла сказать в свое оправдание? Что поклялась маме? Да, это важно, но разве из!за это! го теперь навечно должна стоять между ними тай! на? Стоять глухим барьером между нею и ее Ада! сем, да?! Навечно, да?! Правильно говорит мама: «Жизнь у нас страшненькая». Неужели так уста! новлено в России навсегда? Неужели одна «страш! ненькая жизнь» всегда будет у нас сменять другую «страшненькую»?!

90

О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я

–Отца из Махачкалы отправили в Москву, там они где!то и встретились с Рокоссовским. Фа! милия звучная, я сразу запомнил. А отца, может быть, и не арестовали бы, кто знает, если бы он не поскандалил с соседом из!за собаки. У нас была собачонка Дэзька, небольшая такая, что!то вроде помеси пуделя непонятно с кем. Она у нас в квар! тире жила, мама ее обожала. А соседу Дэзька чем! то не угодила, и однажды, когда она бегала во дво! ре, он дал ей пинка, а отец увидел. Ну, и вышел скандал, он у меня старик вспыльчивый. А сосед, больной водянкой толстун, начал орать, что, мол, людям жить негде, а эти баре собак развели, вра! ги народа, и я, дескать, тебя, «польскую морду», упеку! Он был штатный сексот, со стажем. И на! писал донос в Москву. Это отцу потом рассказа! ли, после освобождения, местные начальники его высоко ценили, как врача, и сажать его было со! всем не в их личных интересах. А этот гад скон! чался от водянки, и мой отец, все зная, пытался ему помочь. Такой человек. Когда я ему подал го! лос по этому поводу, он мне, знаешь, что ответил: «Я врач. Я и Иуду Искариота взялся бы лечить, даже после того, как он предал в Гефсиманском саду…»

Душа Сашеньки прямо!таки горела от же! лания открыться Адаму, но она опять сдержалась, не преступила данную матери клятву.

–Ой, солнце скрылось! А который час,

Адась?

Адам поискал среди одежды свои наручные часы и не нашел их.

–Не нахожу… – сказал от с тревогой.

–Сейчас найдем. Отвернись, я оденусь.

91

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

Сашенька быстро оделась.

–А теперь я отвернусь, а ты оденься. По! том будем искать сантиметр за сантиметром. Най! дем, не бойся!

–Хотелось бы, – сказал Адам, одеваясь, – мамин подарок за то, что я институт окончил. Она не ожидала такой прыти от своего оболтуса. Ха! ха!ха! Вот они – в сапоге! Но, почему в сапоге?

–Потому что мы раздевались, как беше! ные! – рассмеялась Сашенька.– Не помнишь?! Сла! ва Богу, что нашлись!

–Еще бы, – сказал Адам, – я бы здесь землю носом рыл, хоть до следующего утра! А у тебя по! чему нет часиков?

–Не заработала.

–Ладно. Я тебе подарю.

–Когда рожу сына?

–Думаю, раньше, – уверенно сказал Адам. – Ну что, потопали восвояси?

–Потопали. Боже ты мой, а юбка у меня, – как корова жевала!

–Похоже, – улыбнулся Адам, – да и гимнас! терки у нас с тобой не краше, и мое галифе. Лад! но, в жизни раз бывает восемнадцать лет! Гулять, так гулять!

–Тяжело идти, – пожаловалась Сашенька, – столько колдобин. Кажется, когда сюда шли, их было поменьше.

Солнце садилось за холмами так торже! ственно, так картинно, что они шли и то и дело оглядывались. Когда до их перелеска оставалось метров двести, Сашенька оглянулась в очередной раз, оступилась и вскрикнула от неожиданной резкой боли в ступне.

92

О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я

–Что такое? – подхватил ее за талию Адам.

–Не знаю, – Сашенька замерла на одной

ноге.

Адам бережно усадил ее на землю, ловко стянул с нее сапог, размотал портянку.

– Так, а теперь чулочек сними!

Сашенька послушно сняла хлопчатобумаж! ный чулок в резинку.

–Сейчас посмотрим. Так больно? А так?

Авот тут?

Она только кивала головой.

–Понятно. Латеральное1 растяжение голе! ностопного сустава. – Поставил он диагноз. – Пе! ребинтуем потуже и дочапаем.

–А у меня нет бинта, – растерянно сказала Сашенька.

–Ничего, у меня свой, – он достал из пода! ренной ему Грищуком сумки упаковку бинта и туго перебинтовал ей ногу.

–Как ты бинтуешь здорово! – удивилась Са!

шенька.

–Еще бы мне не бинтовать, я столько пе! рекрутил этих бинтов, что, наверное, земной шар можно было обвязать. – Он надел на нее сапог, поднял ее на руки и понес.

–Ты что, Адась! – пробовала протесто! вать Сашенька, крепко обняв его за шею. – Я тя! желая!

–В смысле, беременная?

–В смысле, что во мне сорок пять кило! граммов, а с сапогами и того больше! Я сама пой! ду, Адась!

1наружное

93