Одинокому везде пустыня. Часть I-IV
.pdf
В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й
тался стоять у штабной палатки. Стоял, осматри! вался и отмечал про себя, что многое видит впер! вые, хотя протоптался на этом клочке земли по! чти четыре месяца безвылазно. Ему вдруг захоте! лось обойти все расположение госпиталя, все посмотреть, все впитать, все запомнить. И он по! шел от палатки к палатке, от одного замаскирован! ного грузовика к другому; постоял у полевых ку! хонь, в которых варился обед, – пахло гречневой кашей и кислыми щами с говяжьей тушенкой. Все с ним здоровались очень почтительно и козыряли четко, как действительному начальнику. Адам с удо! вольствием отметил, что, наверное, его здесь, в госпитале, уважают, наверное, есть, за что, ведь слух о его золотых руках и глазе!алмазе давно уже пробивает себе дорогу, считай, по всему их фрон! ту. При виде него хорошенькие медсестрички крас! нели и потупляли глазки, и Адам решил попросить Грищука, чтоб тот объявил сегодня на вечерней поверке о том, что они с Сашенькой теперь муж и жена, чтобы раз и навсегда внести ясность.
У одного из грузовиков его встретила сес! тра!хозяйка Клавдия Пантелеевна, та самая, что предлагала «плеснуть спиртику» из белого эмали! рованного чайника. Ей было чуть за сорок, но при своей полноте она казалась постарше.
– Ну что, товарищ главный хирург, про! щальный обход? – сказала она с полупоклоном. – Да, вот мы и отработали здесь, завтра уже начнем крутиться на новом месте.
Адам кивнул ей в ответ, натянуто улыбнул! ся и, не заговаривая, прошел мимо, и не потому, что она чем!то ему не нравилась, она как раз была замечательная сестра!хозяйка, и он относился к
74
О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я
ней с искренней симпатией, просто говорить не хотелось. Так по кругу обошел он и перелесок. Постоял у кривой березки, погладил ее ствол на сломе, подумал: «Даст Бог, заживет!» Подошел к озерцу в песчаном карьере: нет, сегодня мушки уже не вились над водой, дело идет к холодам. Вот! вот пойдут обложные дожди, грязь, слякоть, хо! лод. Адаму стало не по себе, как сказала бы его бабушка по материнской линии – «сумно», слов! но тень на солнце, легло на душу что!то темное, но длилось это недолго и, поспешно выйдя из пе! релеска, он тут же забыл о мимолетном чувстве, прогнал его от себя.
Сашенька несколько раз начинала письмо маме и рвала листки – все получалось не то и не так, и все слова казались ей какими!то куцыми, со! вершенно не отражающими ни существо проис! шедших в ее жизни событий, ни накал ее чувств. Наконец, она остановилась на предельно корот! ком варианте.
«Дорогая мамочка, я вышла замуж. По!на! стоящему, с регистрацией в ЗАГСе, и теперь моя фамилия – Домбровская. Мужа зовут Адам Сигиз! мундович, ему 29 лет, он с Кавказа, из обрусевших поляков. Он главный хирург госпиталя. Я люблю его. Ты все предугадала, все предвидела, любимая мамочка! Посылаю несколько наших фотогра! фий, снятых на другой день после регистрации, если дойдут, – ты увидишь его сама. Привет Ма! тильде Ивановне, Наде, Карену, всем нашим гос! питальным!
Вечно твоя Саша».
Накануне отъезда Сашеньки на фронт у них с мамой была договоренность, что, посколь!
75
В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й
ку та как бы безграмотная, все письма будут идти на имя Нади. А от имени Анны Карповны будет отвечать та же Надя, которая понимала по!укра! ински. Одним словом, все оставалось в силе, вся их главная тайна. А в письмах можно что!то и меж! ду строк услышать, а так – какие у них могут быть секреты?
X
Грищук затворился в своем крытом грузо! вичке делать фотографии, госпитальный народ потихоньку готовился к эвакуации раненых и зав! трашнему отъезду, а Сашенька и Адам пошли в чистое поле.
День стоял чудный, было тепло и тихо, сол! нечный свет мягко обнимал все поле от горизон! та до горизонта, даже здесь на просторе не гулял ветерок. Внизу, у земли еще зеленела травка, а повыше стояли совсем пожухшие, опаленные не! давним летним зноем серо!коричневые кустики полыни, сухой репей, череда с шариками семян, которые моментально лопались при малейшем прикосновении, рассыпались на острые дольки и цеплялись к одежде – вся осенняя степь была пе! реполнена семенами будущей жизни. Кое!где мель! кали колосья пшеницы, все!таки пробившиеся в диком поле из той мирной жизни, которая, каза! лось, сгинула давным!давно за морями, за долами и за темными лесами… А может быть, ее и не было?
Когда подходили к краю поля, оно казалось им необыкновенно ровным, плавно перетекаю! щим в далекие холмы, а когда ступили на него, сразу обнаружилось множество неровностей,
76
О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я
ямок, колдобин. Но они не роптали, а, взявшись за руки, шли себе и шли в широком поле.
–Сапоги придется чистить и чистить, – ска! зал Адам.
–Они у тебя всегда блестят, прямо пунктик какой!то, – засмеялась Сашенька.
–Отец приучил чистить обувь – военная косточка.
Саша чуть было не сказала о своем отце!ад! мирале, да прикусила язык. Она ведь и в этом кля! лась маме: никогда, никому, ни под каким предло! гом не рассказывать об отце. Нет, нарушить еще одну клятву – это было бы слишком! Сашенька остановила себя на полуслове, хотя всю оставшу! юся, всю свою долгую жизнь горячо жалела об этом…
–Господи, и зачем эта проклятая война! Смотри, какая прелесть кругом! Поля, холмы.
Яобожаю холмы! Смотри!смотри, Адась, какое чи! стое небо, какое высокое! Можно, я буду звать тебя Адась, как твои мама и папа, мне так нравится!
–Тебе все можно.
В теплых потоках воздуха летали паучки с длинными паутинками. Одна паутинка прилипла Сашеньке к лицу.
–Слушай, как они летают здорово! – сни! мая паутинку, сказала Сашенька. – Какой удиви! тельный способ передвижения.
–В природе все, Сашуль, удивительно и нет ничего лишнего. Даже мы с тобой, – он нежно обнял ее за талию и поцеловал в шею. – Ты зна! ешь, иногда я чувствую себя как твой муж, иногда как брат, в общем как самая!самая родня. И удив! ляюсь – как я жил без тебя? Странно мне все это...
77
ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й
–И я себя когда женой чувствую, когда сес! трой, а иногда кажется, что ты мой маленький сы! ночек!
Адам просиял, и его эмалево!синие глаза наполнились такой нежностью и такой печалью, что Сашеньке сделалось страшно. Она прижалась
кнему и заплакала.
–Ты чего?
–Не знаю. Страшно.
–Чего тебе страшно? Я рядом, и посмот! ри, какой денек – сколько света, сколько жизни! Успокойся, все будет хорошо. Это у тебя сама зна! ешь, почему, это нормальное явление. Восемь ме! сяцев пролетят... ой!е!ей! И ты будешь мама! А я буду папа! Вот уж повеселимся! Ай да Грищук, в жизни не думал, что вот так женюсь!
–Ты сожалеешь? – притворно обиделась Сашенька.
–Ну, что ты, глупенькая! Просто такое сча! стье мне не по чину!
–По чину, по чину! А сын родится, тебя за это повысят в должности!
–Ты думаешь, сын?
–Сын. Обязательно сын!
–А я и против дочери ничего не имею!
–Ну, имеешь, не имеешь, а первым у нас родится сын. А ты своим пишешь письма?
–Редко. Я лентяй. Вот что женился, конеч! но, надо написать. Мама будет рада, да и отец...
Туда долго идут письма – кружным путем, все ведь перерезано немцами, все лучшие дороги. Кончит! ся война, мы первым долгом съездим к твоей маме, а потом к моей, хорошо?
–Договорились! А сынок тоже будет с
78
О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я
нами воевать до победы? – улыбаясь, спросила Са! шенька.
–Да, конечно, я глупости говорю, ты ведь уедешь рожать и, скорее всего, там и останешься. Ты будешь ждать...
Некоторое время они шли молча. Летаю! щая паутинка теперь прилипла к щеке Адама. Он снял ее и не удержался, процитировал Тютчева:
–И паутинки тонкий волос
Блестел на праздной борозде.
Паутина действительно блестела по всему полю, только вот борозд не было, да и откуда им взяться? Война пашет землю снарядами, вздыма! ет бомбами, рвет на части минами, дырявит пуля! ми – дрянью пашет, дрянью и засевает, придет черед и этому полю...
–Нам с мамой обещали комнату в настоя! щем большом доме, а пока мы живем в пристрой! ке к кочегарке, – вдруг сказала Сашенька, – а бу! дет сын, конечно, дадут, точно дадут!
–Как это в пристройке? – переспросил Адам, родители которого жили хотя и в неболь! шом городе, но в начальственном доме со всеми удобствами.
–Ой! – всплеснула руками Сашенька. –
Иничего я тебе еще не рассказывала, а кажется, знакомы сто лет!
–Двести! – засмеялся Адам, показывая не! обыкновенно белые, ровные зубы. Даже когда он смеялся, его эмалево!синие глаза оставались грус! тными, скорее даже печальными, они жили как бы отдельной, своей жизнью.
Перехватив взгляд Адама, Сашенька поду! мала ни с того ни с сего, что, конечно, хорошо
79
В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й
поступил Раевский, что не сделал ее своей любов! ницей. А ведь мог… Конечно, мог. Только теперь она поняла, что ее любовь к Раевскому была как увертюра к опере, еще и не любовь, а девичья влюбленность – первая, неразменная, платони! ческая, что совсем не означает, пустая. Нет, не пустая, но как бы оторванная от реальной жизни, как небо от горизонта бывает оторвано первой полоской рассвета, когда еще не показалось само солнце и не расставило все по местам «при бес! пристрастном свете дня».
Сашенька была благодарна Адаму: его, про! фессорского сынка, совершенно искренне не сму! тило то, что ее мать долгие годы работала двор! ничихой, а теперь рядовая прачка в госпитале. Трудно сказать, почему, но помнится, когда зашла об этом речь, он посмотрел на нее внимательно и произнес:
–Ты знаешь, если бы моего отца расстре! ляли, то моя мама, наверное, тоже была бы убор! щицей.
Сашенька так сильно вздрогнула всем те! лом, что ее аж качнуло, как от выстрела в упор.
–Ты что так перепугалась? – насторожен! но спросил Адам.
Да, она перепугалась. Ей вдруг почудилось, что она проболталась ему насчет своего отца ад! мирала. Может быть, ночью, в пылу объятий и от! кровений?! Или когда?
–Да, что!то я дергаюсь ни с того ни с сего, – как можно равнодушнее сказала Сашенька, – что! то со мной нервическое, – и она попыталась зас! меяться. Получилось не очень искренне, и эта первая фальшь проскользнула между ними леде!
80
О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я
нящим холодком и на какой!то миг как бы оторва! ла, отодвинула их души друг от друга.
–Ладно, – сказал Адам, – не буду допыты! ваться. Всему свое время, захочешь – скажешь.
–Да, – согласилась Сашенька, благодарно прильнув к нему. – Боже, какой ты умный...
–Еще бы, – лукаво ухмыльнулся Адам, – ум! ней меня только поп!толоконный лоб! Я – чело! век, конечно, не глупый, но весьма заурядный, ты это учти на будущее.
–Учту. Господи, когда кончится эта прокля! тая война, какая замечательная начнется у нас жизнь!
–Не думаю. Вообрази, сколько будет раз! рухи, вдов, сирот. И опять эти болотные хмыри повылезают из своих тыловых нор, так что вой! на еще покажется волей вольною. А народ наш и без того надорвался. Война нас как раз поддер! жит, возвысит, и в собственных глазах, и перед всем миром. Войну мы выиграем. Но народу не станет легче, чем было до войны. Если, конеч! но, не переменится власть, а она не переменит! ся еще долго.
–А куда ж ей меняться?
–Куда? А откуда пришли,туда и вернемся, только без царя...
–Без царя в голове? – ехидно переспроси! ла Сашенька.
–Может и так, кто знает...
–Странно, как странно, – задумчиво сказа! ла Сашенька и первый раз пошла ва!банк: – вы буд! то сговорились с моей мамою...
–Значит, она умная женщина. В таком слу! чае, я трижды рад, что женился на тебе. А я, при!
81
В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й
знаться, все это говорю со слов отца, он у меня стратег, до сих пор рассуждает, что было бы, если бы... если бы Брусилова не бросили, если бы вме! сто Керенского был другой и т.д. и т.п. Но в нашу победу верит свято, с первого дня войны... он мне еще двадцать второго июня сказал: «Куда они опять полезли? Их же Бисмарк специально пре! дупреждал: Германии нельзя воевать с Россией!» – Адам говорил все это вроде бы весело, а в глазах его опять ничего не прочитывалось, только пе! чаль и отрешенность от мира.
–Какие у тебя красивые, какие странные глаза, Адась!
–Да, я знаю, моя мама тоже всегда говори!
ла: «В твоих глазах вся печаль многострадальной Польши и вся ваша пшецкая1спесь».
–Спесь?
–Да, ты учти, я спесивый.
–Нет, ты гордый.
–Спесивый, спесивый, я за это сам себя не! навижу! Иной раз на ровном месте надуюсь, как индюк!
–Что!то не замечала.
–Случая не было. А ты умеешь готовить? – спросил Адам.
–Думаю, что да, – горделиво ответила Са! шенька, – во всяком случае, я сызмальства училась
умамы, а моя мамочка готовит изумительно! У нее такие борщи...
–Я очень надеюсь их отведать. А моя мама говорит, что женщины, которые не умеют гото! вить и вести дом, – это не женщины, а лахудры!
1Пшеки – насмешливое прозвище поляков.
82
О Д И Н О К О М У В Е З Д Е П У С Т Ы Н Я
–Да ты что?! – Сашенька расхохоталась от всей души. – И моя мама точно так говорит. Ла! худра – ее любимое словечко.
–Значит, старушкам будет о чем посуда! чить. Ничто так не сближает как единство сужде! ний о недостатках других людей.
–А ты у меня философ, прямо Монтень!
–Мадам, вы и Монтеня читали? Вот это фрукт… Вот это медсестричку прислали к нам из Москвы!
–Это все случайно, – смутилась Сашенька. – Однажды на нашу помойку в большом дворе выб! росили из бывшей профессорской квартиры биб! лиотеку – новые жильцы выбросили. Я еще совсем маленькая была, во втором классе. А мы с мамой не поленились и перетаскали все книжки к себе в пристройку и сложили в огромный деревянный ларь… Там раньше ведра, метлы, тряпки лежали,
ав общем он пустовал. И потом я всю жизнь тас! кала оттуда книжечки и глотала их одну за другой. А Монтень пишет очень понятно, так что, чего ты удивляешься? Он просто пишет... и медсестрич! ка поймет...
–Еще бы: «Кто ясно мыслит – ясно изла! гает!» Ты моя родная душа! – он поцеловал ее в висок.
–А ты моя! – ответила Сашенька. – Я верю в бессмертие души, а ты?
–Хотелось бы, – сказал Адам, – сейчас, на войне, как никогда хотелось бы... Лет с тринадца! ти до пятнадцати я очень остро переживал, что умру, мне это казалось ужасным, а жизнь бессмыс! ленной, оскорбительной суетой. Помню, учитель читает мне очередную мораль, а я смотрю на него
83