В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

–А главное – вы реже говорите и просите, чтобы вам тоже реже говорили – и все будете понимать.

–Например, я скажу: «принеси мне воды напиться!» – сказал я.

–И принесет, – сказал отец Милан. – Это по-сербски: «до веси мени воде пити».

Благодаря этому совету я в Сербии и с простолюдинами говорил обо всем, что мне нужно было, и мало стеснялся незнанием сербского наречия.

Я простился с добрым Миланом Олексичем, который обещался навестить меня. На прощание он мне подал маленькую книжку и просил принять ее в подарок. Я взглянул на заглавие: «Из ложба науке православние церкве, учему се разлекуе от вероисповеди ремокатоличко, енглеске и протестанске од Владимира Гетеа, богослова руске церкве. Перевео Милан Олексич с русског езыка».

–Как же вы переводили? Вы так слабо знаете русский язык? – спросил я его.

–Вы еще более удивитесь, когда я вам скажу, что я всего месяц занимался русской грамматикой и вот перевел удовлетворительно и

свами не затрудняюсь, как видите, говорить.

Когда я пришел в крепость, то узнал, что нам в Кладове придется дня четыре ждать сербский пароход. Ввиду этого обстоятельства некоторые офицеры перебрались из крепости в гостиницы. Во все время нашего путешествия стояла прекрасная погода. На другой день часов 12 дня приходит ко мне русский офицер, некто М.Н. Шиншин, молодой, высокий и бравый человек, сильно скучавший без дела, и потому он без церемоний начал поругивать сербские распоряжения.

–Ну скажите, пожалуйста, зачем они нас тут будут держать целых пять дней? – сказал Шиншин. – Ведь это смерть! Ну день, два мы еще, пожалуй, им еще не наскучим, а потом они и сами не рады будут нам: без скандалов, вероятно, дело не обойдется. Да нам и простительно… дело никакого нет! – Позвольте, мне пришла одна светлая мысль! Извините, я сейчас вернусь!

И он быстро вышел из комнаты. Немного погодя, он вошел в сопровождении здорового, лет 35, болгарского офицера.

–Позвольте вас познакомить!

–Неугодно ли вам, господин попе, вместе с нами посмотреть окрестности Кладова, – сказал болгарин, – у нас много турецких пленных лошадей, взятых при Бабиной Главе84, и лошади хорошие.

Я чрезвычайно рад был этому – и мы живо собрались и поехали. Сначала дорога шла версты полторы по ровной долине Дуная, а потом мы начали взбираться на крутую и высокую гору, поросшую мелким дубовым лесом, среди которого там и сям вился виноград.

161

Когда мы въехали на гору, глазам нашим представилась великолепная картина: внизу виднелся широкий Дунай, с обоих берегов которого круто поднимались высокие горы, покрытые лесом. Хотя Дунай против Кладово и вдвое меньше Волги, какая она под Саратовом, тем не менее он все-таки красив и величественен. Вдали на румынской и турецко-сербской сторонах синелись очень высокие горы, гордо поднимавшие выше облаков свои могучие вершины. Я спросил болгарина: далеко ли эта гора, показавшаяся мне особенно высокой?

– О!.. это на турецкой земле – сат дванаеста (12 часов) буде!

Это по-нашему выходило 84 версты. Кстати, здесь следует сказать, что у сербов мера длины существует еще самая допотопная, именно – днями и часами, да и часы-то не одинаковые; например, спросишь серба, сколько у тебя земли? – «Девять дан оранья!» – то есть сколько плугом можно вспахать земли в 9 дней. – далеко ли до Парачина85? – «Шесть сат пеших!» В пешем сате считается 5 верст, а в конском 76. – Потом мы поехали полем, засеянным кукурузою, которая, должно быть, здесь прекрасно родится и достигает такого громадного роста, что когда Шиншин в нее заехал, сидя верхом на лошади, то видно было одну его только голову. Земля пахана какими-то клочками, и пустошей, каких у нас в поле не найдешь, лежало очень много. Верст 5 или 6 мы ехали вдоль по горе, на склоне которой рос великолепный толстый дубовый лес. Мы стали спускаться с горы в лес, но не проехали мы лесом и 20 саженей, как болгарин спешился

истал привязывать лошадей к сучьям огромного, охвата в два, дуба, из-под корня которого из камней бил сильный ручей прозрачной свежей воды; недалеко от этого вытекала еще шесть таких же точно родников – и составилась в аршин ширины и столько же почти глубины речонка и, красиво переливаясь между деревьями, текла в долину. Около одного высокого дуба обвивалась лоза дикого винограда в полвершка толщиною, и ей мало было увить этот громадный дуб; она перешла на другой и в листах третьего уже терялась. Долго мы, молча почти, сидели в такой прекрасной, чисто райской, местности,

идаже не хотелось оттуда ехать; но солнце уже клонилось к вечеру и надо было ехать.

–Поедемте! – сказал я Шиншину.

–Ну, нет, я из такого рая, батюшка, не скоро выеду. Упрекают сербов в лености – сказал он, – да в таких прекрасных местах поневоле обленишься! – И он начал строить планы, где бы он поставил дом, в который бы провел и эту воду. Болгарин вытащил фляжку с вином

иначал угощать Шиншина. Я вижу, что не скоро дождешься их, поехал обратно в Кладово один, и ошибся. Я ехал не по той дороге, по какой сюда мы приехали, но Кладово мне с горы было хорошо видно,

162

и я не опасался заблудиться. Я начал спускаться с горы по какой-то узкой тропинке, которая меня привела еще к более восхитительному месту, нежели то, где я оставил друзей своих благодушествовать. На косогоре стояли три стройные райские тополя, высоко тянувшиеся к небесам; они были по крайней мере саженей 18 вышины, а возле них из горы выходила сделанная из мраморных плит в роде нашего выхода постройка; вместо двери торчали две железные трубки, из которых сильно била чистая вкусная вода прямо в большую, тоже каменную колоду, а оттуда уже бежала по кладовскому выгону. Не далеко от водопровода рассажен был чей-то виноградник. Я напился воды и спросил мимо ехавшего серба:

–Кто это строил водопровод?

–Это давно! Это не мы строили!

–Кто же? турки?

–Нет! сказывают, древние римляне. У нас много по всей Сербии

так!

Действительно, не только во всех почти сербских городках, но и во многих селах и по полям кое-где я встречал подобные водопроводы, на которых еще кое-где сохранились римские надписи, или точнее – латинские буквы.

Я приехал в Кладово еще довольно рано. Волков пригласил меня есть стерляжью уху, чему я был очень рад, потому что с самого утра ничего не ел.

–Да вы куда же меня ведете? – спросил я Волкова, видя, что он меня ведет к какому-то маленькому домику.

–Да видите ли, в гостинице не умеют готовить: уж очень много перца кладут, так мы сами приготовили вот в одном частном доме.

Мы вошли в довольно просторную комнату, где хозяйка дома ткала полотно на станке, какие и у нас в селах употребляются для этого, только немного поменьше; потом мы вышли на террасу, которая выходила в маленький садик, более половины которого занимал виноградник; толстые, аршин четырех, сохи поддерживали частые перекладины, до того густо обвитые листьями винограда, что и солнечный свет едва сквозь них проникал; громадные кисти крупного винограда висели над нашими головами. Здесь-то вот и накрыт был белою скатертью стол, на котором на двух тарелках лежали груды стерляди.

–Здесь, господа, стерляди одиннадцать фунтов, – сказал Волков, – я заплатил за нее без торгу всего 45 копеек; ужасная дешевизна, в честь которой я, господа, всех вас угощаю на свой собственный счет.

Мы попросили хозяйку нарвать нам винограда, и она за франк нарвала полную большую корзину. К нам подошел красивый, лет 20, хозяйский сын.

163

–Вы хозяин всего этого? – спросил я его.

–Нет! У меня отец есть, да он на войне.

–Давно этот виноград сажен?

–Семь лет, а вот это (и он указал на молоденькую трехаршинную яблоньку, вершина которой ушла уже в сучья) ныне садил я весной семечком.

Благодатный для фруктовых деревьев климат, подумал я, что у нас вырастит в десять лет, то здесь в два, много в три года. – Не успели мы как следует поесть, как на улице забили в барабан. Вошел Батманов

исказал, что возвращается с войны батальон. Мы вышли на крыльцо. Вдоль улицы действительно шел целый батальон 600 человек солдат; впереди верхом ехали командир батальона и священник, а остальные шли; все запыленные, в оборванных пиджаках, в разноцветных чулках и поршаях86. Уныло как-то они шли по улице под бой единственного барабана, и праздные обыватели спокойно смотрели на них: хоть бы какое-нибудь участие выразили они к солдатам, напротив, улыбались, увидев слишком оборванного солдата87.

–Ну нет, что это за солдаты? – сказал кто-то из офицеров, – наши бы теперь хватили песню за песней, да так, что и сам бы пошел в пляс, а это что же такое! А жители-то!.. нас холодно принимают – да они и своих-то не лучше ласкают.

Русские весело крикнули «ура!» Солдаты вяло как-то ответили нам. Шествие батальона замыкал отряд человек в 50 черногорцев, которые одеты были в своих национальных костюмах. Едва пронеслось слово «это черногорцы!» как «ура» еще громче раздалось по улице – навстречу черногорцам. Черногорцы остановились и сами закричали во всю мочь: «живио, русс!»88 Офицеры и солдаты начали с ними целоваться – и немного погодя все черногорцы с неразлучными знаменитыми своими ятаганами за поясом и множество русских уже сидели за общими столами в гостинице, пили вино и курили – черногорцы трубки, а солдаты наши свою родную махорку в бумажках – и до того накурили, что кто не войдет, все чихали и кашляли. – С час продолжалось винопитие с песнями и лобызаниями тех и других. Черногорские и сербские песни нельзя даже назвать песнями; это какие-то странные завывания голосом. Черногорцы вообще народ довольно высокий и сухой, что называется – поджарый, но сложены плотно и красиво; черты лица с характерными усами и трубкой в зубах, необходимой принадлежностью каждого из них, напоминают положительно тип запорожских казаков. – Два черногорца по просьбе русских вышли на середину залы плясать. Один из них был не особенно высокого роста; другой же был очень высок и оба были стройны и гибки, хотя и не молоды: одному из них было 52 года. С каким-то

164

взвизгиванием они начали с изумительной легкостью подпрыгивать буквально аршина по полтора от пола, потом обнажили ятаганы89 и стали играть ими, показывая, как бы они друг другу животы распороли или головы снесли; с такой же ловкостью они увертывались от ударов.

Немало я видел плясок разных народов и все они более или менее производят на зрителя веселое впечатление; но черногорский танец на нас не произвел подобного впечатления: ни одного в нем не было движения такого, которое бы вызвало на наших лицах улыбку или веселое выражение; напротив, нам сделалось как-то жутко от этой ловкой пляски, выражающей какую-то кровавую удаль; может быть, это нам казалось еще более потому, что у обоих плясунов на ятаганах ясно виднелись следы крови.

После танцев необходимо нужно было выпить; но не на что уже было; пьян еще никто не был, да, по правде сказать, трудно было и напиться до пьяна русскому человеку в Сербии, где, кроме так называемой «ракии»90 – водки 14 %, выгоняемой из сливы, сильнее не было никакого напитка. Один из офицеров, еще молодой, кавказский герой

икавалер ордена Анны с мечами91, подошел к содержателю кафана

исказал, чтоб он отпустил водки и вина в его счет и что он завтра отдаст; но серб, довольный доходом от пирушки встретившихся первый раз друзей, потирал только руки от удовольствия и не поверил офицеру.

–Не мощно! – протянул серб.

–Не мощно? – и могучая рука офицера схватила серба за шиворот; поднимается серб из-за прилавка и становится на середину залы против двери; следующий момент серб уже очутился на середине улицы, летя кувырком от сильного толчка кавказского героя…

Уже солнце стало садиться. Я пошел в крепость, которая с зори и до зори заперта бывает. В комнате никого не было. Вошел Батманов.

–Что, сибиряк, как наши солдаты поживают? – спросил я его.

–Ничего! кормят хорошо: дают и мясо, и молока, а на водку денег своих достанет; все довольны, благодарим Господа Бога, ничего, хорошо! Только уж очень пьянствуют. Еще наша партия лучше всех ведет себя, окромя Васильева. Не хорошо он делает! Он вот, – прибавил тихо Батманов, – другую ночь ворует рыбу у русского доктора.

–У какого русского доктора?

–Вишь, доктор один наш ехал на войну, да раздумал; накупил снасти тут и стал рыбу ловить, а Васильев, как ночь, пойдет и вынет.

–Да ведь крепость запирают?

–Какая это крепость! где хочешь, там и иди. А часовые-то!.. да у нас бы, ей-же-ей, давно бы его убили, а он хочет еще у здешнего

165

часового ружье украсть. Я бы ему украл!.. Тут пленные турки есть, батюшка!

–Где?

–Да вон дрова рубят!

Я взглянул в окно. Действительно – как есть настоящие, в чалмах и широких шароварах двое турок; один из них, громадного роста, колол дрова, а другой, маленький, таскал их куда-то, оба уже не молодые.

–Звери! – продолжал Батманов, – так ни на кого и не смотрят; их взяли, вишь, в плен на какой-то Бабьей Голове, сказывали – здорово отбивались92! –И Батманов вздохнул.

–Ты что вздыхаешь? – спросил я его.

–Ничего! – ответил он, а слеза выкатилась и повисла на бравых его усах.

–Что ты, родной, как грустен, скажи мне!

–Ничего, это так!

–Ну, я теперь не отстану от тебя, сказывай!

–Право, мне совестно даже – пустяки! Я нынче сон видал; детей во сне видел, да теперь и скучаю по них!.. да так скучаю!.. что хоть… что хочешь делай! Я их так люблю!.. И он опять вздохнул.

–Зачем же ты поехал? Как же ты прежде не подумал об этом?

–Мне, ведь, ваше благословение, 59 лет. Я уже давно в отставке. Я не думал ехать, да слышу-послышу: поехали, говорят, турок бить старые молодцы, николаевские солдаты!.. Закипело сердце!

Ая, признаться, страсть как скучал по службе! – О ту пору у нас праздник престольный был: мы разгулялись, в беседе-то приятели и говорят: «а что бы, тебе, Лазарыч, пойти турка трахнуть!» А иной говорит: «куда ему!.. бахчи разве только караулить!» Я и возгорись! Прихожу в церковь, а священник и говорит: «Православные! порадейте за веру православную, кто чем может!» Я подошел к батюшке и говорю: «отслужите на путь молебен!» – «Куда ты, Лазарыч, собрался?» – «В Сербию», – говорю. «Дело доброе! – говорит, – надумал и с Богом!» – Так, что не говорили жена, дети, так вот и ушел; а нонче сон я вижу – будто наша русская сила стоит видимо-неви- димо вот по этой горе, а наш Тобольский полк93 вон там – на левом фланге; турок – тоже пропасть и все вон с той горы стреляют, а, царство небесное, Его Величество Николай Павлович94 стоит так будто на холме; а с головы его сияние; он будто рукой показал на турок и сказал: «Ребята! что, возьмете вы ту гору?» Заиграла будто музыка; на гору понеслись уланский, лезгинский и гусарский полки и наш Тобольский скорым маршем пошел; ударили в штыки, кровь рекою полилась; я работаю как следует. Покончили! Взяли! Откуда не возь-

166

мись – жена и дети, плачут и говорят: «пойдем домой!» А музыка играет! Веселье… Я проснулся – а это над ухом у меня Самородинцев поет: «наши жены – ружья заряжены»! Мне и грустно стало! Ну, да уж если Бог привет подраться – даром не упаду.

Вдруг вбегает к нам весь в поту и пыли молоденький юнкер и едва выговаривая слова от сильного утомления, говорит: «Батюшка! Заприте пожалуйста!» – мы заперли.

–Спрячьте меня и эту саблю, – сказал он, подавая саблю, конец которой был в свежей крови, – эта сабля Шиншина, он ей едва было не убил болгарского офицера.

–Успокойся и скажи толком, в чем дело.

Он сел.

–Видите, – сказал он, – в кафане сидели вместе болгарин и Шиншин и заспорили – у кого лучше оружие, болгарин говорит, что он своим ятаганом пересечет его саблю, а Шиншин говорит, что у него сабля хоть и дрянь, но он и этой убьет его; стали в позицию и начали фехтовать: только три раза скрестили они саблями – вот видите, посмотрел: на сабли виднелись зазубрены.

–А потом, – продолжал он, – выбил у болгарина ятаган, тот выхватил револьвер, он и револьвер вышиб, а потом и говорит: «убивать тебя я не буду, а память сделаю», взял, да и висок рассек; кровь брызнула, а я вижу, что стало плохо, подкрался и вырвал у него саблю, да бежать, а он за мной, кричит «убью!» Юнкер, говорит, не смеет никогда обезоруживать офицера. Он того гляди, прибежит сюда; я боюсь, он бедовый, я его ведь вижу не в первый раз.

Я посмотрел в окно. Шиншин въезжал в ворота крепости с приятелем – болгарским офицером, у которого висок уже был обвязан большим полотняным рубцом. На лицо было то, что они уже помирились

икогда слезали с лошадей, то болгарин даже взял Шиншина лошадь

иотвел на место; но в крепости они не остались и ушли в Кладов. Из Кладова я послал письмо в Россию к жене; в письме, между

прочим писал об интересном капитане и что его подозревают в убийстве, приложил румынские марки и опустил в почтовый ящик в Туверине. – На другой день Мирьяли явился в Кладово, и из некоторых слов, сказанных им мне, я пришел к убеждению, что мое письмо ему известно. Тут я уже окончательно удостоверился, что он действительно похож на шпиона. После я узнал, что мое письмо не было получено в России.

В Кладово день ото дня волонтеров прибывало все больше и больше и к 30 сентября, когда мы стали выступать из крепости, нас собралось около 500 человек – 50 офицеров и 440 нижних чинов. Часа в 3 вечера 30 сентября в четверг, комендант крепости собрал всех во-

167

лонтеров и объявил, что из Белграда пришел за волонтерами пароход «Делиград»95, и мы должны сейчас же отправляться в деревушку Текию, в 12 верстах от Кладова, выше по Дунаю, где пароход остановился. На наш вопрос, почему пароход не пришел прямо к Кладово, комендант сказал, что между Текией96 и Кладово, на острове Дуная, находится турецкая крепость Атакале, посему опасаются, как бы из крепости не стали стрелять в пароход, что очень можно ожидать от вероломных турок, несмотря на то, что Дунай нейтрален. Под офицеров и вещи приехало несколько подвод, а солдаты должны были идти пешком. Комендант, между прочим, советовал солдатам, чтобы они, когда будут проходить мимо крепости, воздержались от всяких дерзких восклицаний, иначе ничего удивительного не будет, если турки в них будут стрелять. Мы тронулись в путь. Подбегает Батманов к Волкову и говорит: «Господин поручик, позвольте! Поручик Турвегов (Турвиге) болен; и не может встать, ничего не может говорить, уж как мы его ни тревожили, да он того…» и Батманов махнул только рукой. – Волков пошел к коменданту и попросил его не оставить Турвиге, тот обещался. С тех пор об витязе Турвиге, обещавшемся показать себя туркам, я уже более не слыхал и видел ли он турка – не знаю.

Дорога шла по самому берегу Дуная около воды; да иначе и невозможно ехать: высокие горы большими обрывами спускаются до самой воды, и другой берег был так же крут, как и этот; но австрийцы, а может быть, еще и римляне настолько срыли скалы, что там устроена из Турно-Северина до Оршовы97 над самой тоже водой железная дорога, а от Оршовы до Базиата, в так называемых дунайских воротах, почтовая дорога идет под отвесными почти каменными скалами; сербский же берег не проходим даже. Дунай становился все быстрее уже. В одном месте мы проехали развалины римской крепости, около которой навалено было множество камней, которые валом шли через Дунай, который просто клубился в этом месте.

– Это мост римского царя Траяна98, – сказал возница.

Но моста собственно никакого не было, а просто навалено булыжнику через весь Дунай, как будто хотел кто-то его запрудить, но не осилил. Завиднелась крепость Атакале. Она построена крепко и искусно на острове и была от нас всего в саженях в 100 через воду. Мы ехали шагом; в крепости никого не было видно; одни пушки смотрели на нас. Вечер был тихий; недалеко от берега из воды выкинулась огромная, аршинов 4, белуга99 и опять шлепнулась в воду. За Атакале на австрийском берегу, при впадении в Дунай реки Оршовы, красиво расположен город Оршово, в котором считается до 12 000 жителей, а против Оршовы на сербском берегу приютилась деревушка Текия, в которой всего 26 дворов. Мы проехали без приключений, но

168

с солдатами, когда они проходили мимо Атакале, случилась довольно курьезное обстоятельство. Солнце село, когда они поравнялись с крепостью; в этот день (30 сентября) у турок с захождением солнца кончился пост Рамазан, поэтому они и сделали несколько холостых выстрелов из пушек и пустили две-три ракеты. Солдаты наши ускорили шаг, думая, что турки в них хотят стрелять, и таким образом, скоро пришли в Текию и запрудили в ней все кафаны и дома. Не найдя себе нигде места в деревне, я пошел на пароход, капитан которого настолько был добр, что пригласил меня ночевать в каюте, вместе с неготинским губернатором г. Живановичем100, прекрасным, лет 37, добрым человеком, с которым мы до полуночи проговорили. Стон стоял в деревне от шума добровольцев.

–Дай Бог, чтобы Россия всегда была нам такой матерью, какой она выказывает себя в настоящее время, – сказал Живанович101. – Мы теперь в Россию будем посылать учиться своих офицеров. Ай же молодцы ваши офицеры! У нас есть довольно и своих офицеров, воспитывавшихся в Австрии, да против русских никуда не годятся: я видел под Зайчаром одно дело… молодцы! храбры, ловки и дело свое знают. Завтра я, г. попе, устрою в честь русских, когда пароход будет отходить, пушечную пальбу.

Я его поблагодарил за сочувствие и просил, чтоб он завтра пособил мне добиться риз и отслужить молебен, так как на утро 1 октября Покров Пресвятой Богородицы102, праздник, особенно почитаемый русским народом. Он с большой радостью обещался все устроить.

Я встал еще до восхода солнца. Утро было чрезвычайно теплое

итихое; ни один листок на дереве не шелохнется. Дунай тихо катил свои мутные воды. Около парохода столпились офицеры, желая войти на пароход, но подмостки не были еще поставлены.

–Должно быть, господа, ночь-то не особенно приятно провели, когда так рано встали, – сказал капитан парохода.

Поставили подмостки. Офицеры вошли на пароход и уложили свои вещи, а солдаты вошли на баржу, которая стояла невдалеке от парохода, вниз по течению. Пришел местный священник и принес все, нужные для освящения воды, требы. Стол мы поставили напротив самой баржи, с которой Живанович просил солдат не сходить, а офицеры образовали около меня круг – и мы хотели начать уже молебен, как вдруг подходит Живанович и говорит: «Позвольте, г. попе! Немного обождите… сейчас русский офицер заявил мне, что между ними есть странный человек, который пристал к ним неизвестно где, а называет себя русским; уж не шпион ли какой?»

Сербские жандармы, если можно назвать так людей, похожих скорее на малороссийских бандуристов103, нежели на жандармов, приве-

169

ли низенького, худенького, в белой шляпе с широкими полями и в старом дикого цвета пиджаке, человечка лет 45, который, окинув всех нас смелым взглядом, строго спросил Живановича:

–Что вам угодно?

–Вы кто такой?

–Русский, из Одессы!

–Где вы пристали к волонтерам?

–В Браилове! Я хотел из Одессы на пароходе. Извольте, вот паспорт.

–Почему же вы не ехали на пароходе до Кладово, а слезли в Браилове?

–У меня там есть знакомый, я и слез; а потом с волонтерами и веселей ехать.

–Чем вы занимаетесь в России?

–Ничем! Последнее время прислуживал ктитору104. Михайловской церкви

–Зачем вы едете в Сербию?

–Как зачем? помогать, если гожусь куда!

Его обыскали, и ничего не нашли, но на него все-таки смотрели подозрительно. Я облачился и сказал, чтобы волонтеры, как офицеры, так и солдаты, все пели положительно, и если сначала будет пение и нестройно, то чтоб они этим не смущались, а старались пристраиваться понемногу. Затем я начал молебен. Грянул выстрел, который придал особенную торжественность нашей молитве. Набережная Оршовы была усеяна венгерцами, которые недоумевали, должно быть, что делается на нашем берегу.

Сначала действительно пение наше шло не так стройно, но потом все стало становиться стройнее и стройнее, а когда я говорил ектинию, то все 500 человек так стройно пели Господи помилуй, как я и не ожидал. Подозреваемый в шпионстве старичок надел очки и басом отлично прочитал апостол, чем снял с себя всякое подозрение в шпионстве. Когда же я погрузил крест, освящая воду, то тропарь Спаси, Господи, люди твоя! пропет был, в своем роде даже художественно. Выстрелы учащались, но и среди их ясно слышно было наше громкое многая лета Государю императору Александру Николаевичу Самодержцу Всероссийскому! Дунай разносил далеко и ясно нашу торжественную молитву, как будто и родная река!.. Затем пропели многая лета князю Милану105 и наконец добровольцам! По окончании молебна, когда окроплял добровольцев святою водою, я увидел, что у многих из глаз лились слезы. Мне пришло на память, что в последнее время некоторые из добровольцев довольно холодно, и как будто с раскаянием даже стали отзываться о том, что они решились

170