В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

жение1. Например, журналист Н.В. Максимов считал, что на какие бы единицы сербскую армию не делили, – получился бы один и тот же результат2. Он писал: «Горе сербской армии заключалось вовсе не в том, что она была разделена на бригады и батальоны; оно заключалось в том, что при наборе армии ускользнула целая масса здоровых, сильных, вполне годных в строй людей и ускользнула самым преступным образом»3. Кроме того, нужно учитывать и ту «шекспировскую драму», как метко выразился князь В.П. Мещерский, которая разыгрывалась в штабе Черняева: «Вокруг Черняева были люди; но между этими людьми не было ни одной выдающейся личности, между этими людьми ничего связующего и животворящего… бедный Черняев должен был свою душу героя влагать в разыгрывание роковой комедии, быть архистратигом без воинства, быть героем эпоса без сподвижников…»4

В 1876 г. князь Мещерский отправился в Сербию, чтобы своими глазами увидеть действия «инсургентов». Поездка князя Мещерского состоялась в самый разгар национально-освободительного движения на Балканах. Он намеревался написать роман-хронику о балканских событиях. Мещерский подошел к движению добровольцев достаточно критично. Он в частности считал, что однозначно восхваляющее отношение к нему вредит борьбе «за идею». Больше всего Мещерский был возмущен возникшим культом Черняева. Именно Черняев, по мнению Мещерского, развалил русскую армию на Балканах, фактически санкционировав отсутствие дисциплины как таковой. Шестое письмо «Нечто о наших добровольцах в черняевской армии», полностью посвящено Мещерским той ситуации, в которой оказались русские офицеры и солдаты. Князь Мещерский писал как бы от лица русского добровольца: «…я приехал сражаться, да; но я не хочу, чтобы у меня было отнято право располагаться своей личностью – и уходить, когда мне вздумается… Вот на этом-то праве “поступать, куда я хочу” и “уходить, куда вздумается” основали свои отношения к армии Черняева немало из добровольцев, и это-то, немыслимое в действующей армии, начало ввело много и очень много путаницы и беспорядков в область штабного дела в Черняевской армии». Выход, по мнению Мещерского, должен был заключаться в следующем: «многие русские офицеры, сознававшие фальшивость положения русских

1 См.: ГА РФ. Ф. 1750. Оп. 2. Д. 53. Л. 14.

2 Максимов Н.В. Две войны 1876–1878 гг.: Воспоминания и рассказы из событий последних войн: В 2 ч. Ч. 1. СПб., 1879. С. 189.

3 Там же.

4 Мещерский В.П. Мои воспоминания. М., 2001. С. 364.

61

добровольцев относительно главнокомандующего, высказывали мне то мнение, что следовало бы установить известную форму присяги знамени для всякого поступающего в армию, или же заставлять их подписывать известный договор, как это делалось в Америке, на основании которого доброволец подчинялся безусловно всем правилам военной дисциплины»1.

Несмотря на такие резкие и непопулярные в России высказывания о добровольцах, кн. Мещерский был не одинок в оценке ситуации на Балканах в 1876 г. Примерно такую же позицию в данном вопросе занимал русский писатель и публицист Г.И. Успенский2. Он прибыл в армию генерала Черняева за несколько дней до ее разгрома под Джунисом. На его глазах разворачивалась трагедия в рядах русских добровольцев. Это, безусловно, не могло не отразиться на взглядах публициста. Было совершенно очевидно, что многие русские добровольцы просто не готовы к войне. Успенский так описывал обстановку в рядах добровольцев: «…возвращающиеся с поля битвы раздражены, оскорблены, обижены, недовольны тысячами вещей и лиц. Можно положительно сказать, что из всех приехавших в Сербию русских, в настоящую минуту не было ни одного, кто бы сказал о комнибудь хоть одно доброе слово, хотя каждый очень хорошо знает, что доброе слово можно и должно сказать о многом и о многих»3. Сам Успенский в определенной степени был разочарован действиями русских добровольцев на Балканах, осознав, что на деле все оказалось совсем не так, как следовало из воззваний И.С. Аксакова.

Существует вопрос, который следует обозначить как объективную проблему, требующую всестороннего исследования: почему в ряде случаев оказалось возможным снижение, а порой и дискредитация, самой идеи военной помощи балканским народам? Причин здесь несколько. Одна из главных причин заключается в том, что большинство русских добровольцев, отправившихся на Балканы, как и русское общество в целом, были подвержены многим иллюзиям. С одной стороны, представление образа возможного противника, т. е. турок, было упрощенным и отягощенным активным творчеством в области создания национальных стереотипов. С другой стороны, столь же стереотипным был и создаваемый образ «угнетенных славян».

В общественном сознании была распространена недооценка образа турок как военного противника. Министерство иностранных

1 Мещерский В.П. Правда о Сербии. С. 132.

2 См.: Чешихин-Ветринский В. Глеб Иванович Успенский: Биографический очерк. М., 1929.

3 Успенский Г.И. Из Белграда. (Письмо невоенного человека) // Отечественные записки. 1876. № 12. С. 172.

62

дел буквально «засыпали» различными «проектами» от разных частных лиц о возможной и необходимой борьбе с Турцией за свободу славян. Особенно характерна в этом отношении анонимная записка «О положении дел на Востоке». В ней недвусмысленно указывалось: «Турецкая администрация, можно сказать, не существует с того времени, как султана не стали бояться янычары и, оставаясь столь же невежественными,стольжезамкнутыми,пересталичувствоватьнеобходимость передавать управление в надежные руки. С тех пор турецкое управление стало мелочной интригой, личный состав администрации на местах разросся вдесятеро… В то же время турецкие финансы кончаются сами собой, не только вследствие непомерных займов, которыми турки воспользовались с детским легкомыслием как только им предоставлялось это право, но еще и потому что источники доходов истощены, для уплаты процентов они обременили народ непомерными налогами, заставляющими производителей работать себе

вубыток. Империя обнищала, но более всего обнищало мусульманское население, так как они не работали как христиане и менее умеют перебиваться при невыгодных обстоятельствах»1. Соответственно, и у русских добровольцев, рвавшихся на помощь славянам из самых разных побуждений, было все-таки неправильное, упрощенное понимание предстоящей войны, основанное на незнании или недооценке противника. Что собой представляет турецкая армия – «про то хорошо не знали: на месте будет виднее».

Очень серьезной проблемой стало столкновение завышенных ожиданий и иллюзий с реальностью, которое нередко приводило к разочарованию в самой героической освободительной идее. Кроме того, национальные стереотипы, которые по своей природе амбивалентны, начинали проявлять свою «обратную сторону»: «братья по вере», «братья-славяне», «угнетенные народы», «братушки» превращались в восприятии русских добровольцев в недисциплинированных воинов, плохих борцов за свою же собственную свободу и даже совсем не патриотов своего Отечества. Князь Мещерский в своих «Воспоминаниях» писал, что главный недостаток сербской армии «…это отсутствие чего бы то ни было похожего на патриотическое настроение во всех сербах, на спасение которых явился Черняев и явились сотни и тысячи русских добровольцев. А уж об отсутствии братского сочувствия к русским и говорить нечего: я его нигде не нашел

вСербии»2. Действительные причины взаимного охлаждения отношений, видимо, заключались в несовпадении представлений рус-

1 ГА РФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 709. Л. 4–5 об.

2 Мещерский В.П. Мои воспоминания. С. 366.

63

ских и славян о контурах национального строительства на Балканах. Распространенный в русском общественном сознании миф о славянском единстве вступал в противоречие с реальной сложной картиной взаимных отношений славянских народов1; кроме того, для болгар и сербов был естественен взгляд на Россию как всего лишь одну из внешнеполитических сил, на которые можно опереться.

Интересные размышления о причинах взаимного непонимания русских и сербов можно встретить в мемуарах публициста Г.А. де Воллана: «Сербы не знали русского общества, не знали назревших в России вопросов, не знали стремлений русской молодежи. Для них впечатлительность русского образованного человека, требовательность его была новостью. Братья пришли и стали все мерить на свой аршин. Братьям нужно скорее поспеть к Черняеву, им ничего не стоит загнать лошадь для такой цели. Что такое лошадь для русского? А для серба-поселянина это – все: на этом зиждется все благосостояние его семьи, а он любит свою семью больше всего… Серб видит одно разорение впереди, а у иных вырывается жесткое выражение: “Лучше турки, чем русские”»2.

В представлении многих русских добровольцев, война Сербии против Турции, в которой они приняли участие и в интересах которой принесли в жертву жизни многих товарищей, «не дотягивала» до их уровня понимания «народной войны», требующей безоглядного самопожертвования, прежде всего, от самих балканских народов. В то же время их раздражение начинала вызывать недостаточная организованность сербской армии, в которой ожидали видеть преимущества организации регулярного войска. По этому поводу интересное суждение оставил врач-хирург С.П. Коломнин, состоявший консультантом по врачебной части при Тимокско-Моравской армии: «Это была правильная война почти без регулярного войска, народная война без народного воодушевления. Достаточно было проехать Сербию из конца в конец, из Белграда в Алексинац, чтобы до некоторой степени понять, в чем было дело. Кто надеялся встретить народную войну, тот разочаровывался, не встречая ни следа народного воодушевления;

1Уже после окончания Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. сербский генерал

К.Протич писал: «Я зол на русских… Русские отнимают у сербов сербской кровью искупленные и освобожденные сербские земли, отдают их болгарам, мы вынуждены угрожать оружием, только чтобы их удержать, и это русские, – сербские друзья». См.: Кузьмичева Л.В. Современные проблемы историографии и источниковедения Великого восточного кризиса 1875–1878 гг. // Россия и Сербия глазами историков двух стран. С. 107.

2 Воллан Г.А. де. Недавняя старина. Поездка в Сербию в 1876 году // Русский архив. 1879. Кн. 2. Вып. 7. С. 356.

64

а в ком еще уцелела мысль по выезде из Белграда, что Сербия воюет не на авось, а заменив сильное патриотическое возбуждение организацией армии, ее стойкостью и дисциплиной, разными военными приготовлениями, обеспечивающими в значительной степени успех и т. д., тот, в свою очередь, обманывался в ожиданиях»1.

Взаимное охлаждение славянских борцов за свободу и русских ге- роев-освободителей было частично связано с имевшими место фактами недостойного поведения самих добровольцев. Само собой разумеется, среди добровольцев встречались и искатели приключений, авантюристы, которые не всегда могли удержаться в своем поведении на той высоте, к которой обязывала идея бескорыстной освободительной войны. По словам одного современника, «наряду с идейными добровольцами на Балканы потянулись и различные авантюристы, которые своим поведением компрометировали добровольцев»2.

Прозаик и публицист Григорий де Воллан в своих мемуарах так описывает русского волонтера, «случайно» отправившегося освобождать братьев-славян: «Один изящный, богатый офицер и не думал ехать в Сербию. Вся жизнь была для него поприщем радости и наслаждения. Он сознавался потом, что вся эта сербская история – ужасная глупость. Он возвращался с пирушки в Павловске, после музыки; какое-то грустное чувство овладело им, он не мог отделаться от него и на другой, и на третий день. Все казалось ему бессодержательно, мелко, пусто кругом. “Поеду в Сербию”, – решил он и поехал. А таких было много, и они делали свое дело»3.

Показательна в этом отношении работа одного из членов Московского славянского благотворительного общества и волонтера К.И. Воронича. По сути, он первым подверг жесткой критике позицию И.С. Аксакова, подвергнув сомнению саму идею освободительной войны «за идею»4. К.И. Воронич считал, что к безусловно святому делу освобождения славян от османского ига присоединились нравственно нечистоплотные люди. Глава его книги под названием «Из-за идеи ли?» посвящена как раз этой проблеме. Воронич усомнился в качествах добровольцев, отправлявшихся в сербскую армию в 1876 г. Он писал: «Я в некотором роде тоже волонтер, больше других был ими заинтересован, мне приходило в голову, что это за люди? Зачем они едут? Что их заставляет, идея ли? Нет, по-видимому, не идея. Это люди в большинстве не приносящие пользы в России, жи-

1 Русские о Сербии и сербах. Т. 1. С. 249.

2 Попов И.И. Минувшее и пережитое. М.; Л., 1933. С. 29. 3 Там же. С. 355.

4 См.: Воронич К.И. Указ. соч.

65

вущие без определенной цели, чуждые мирным началам и границам приличия, стремятся на войну, вернее на убой, ради нового своего положения, ради резкой неизвестности в будущем, ради желания составить что-либо для личной своей пользы и наконец – ради денег»1.

По мере роста разочарования многих добровольцев, наряду с получением в России известий об отдельных фактах недостойного поведения некоторых из них, в общественном мнении стало расти подозрительное отношение к самой мотивации добровольческого движения. Особенно эта позиция была характерна для представителей политического радикализма. В одной из заметок в журнале «Дело» говорилось: «Никакого возрождения тут не было, а было несколько минут искреннего увлечения и несколько месяцев крайней бестолковщины, от которой пострадали одинаково и сербы, и лучшие между русскими… Черняев совершенно не понял ни характера своей роли, ни духа и традиций того войска, которым ему пришлось командовать… Это было какое-то “сложное самоубийство”, люди лезли на штыки не для того, чтобы освобождать кого бы то ни было (для этого нужно прежде всего самому знать цену свободе), а просто для того, чтобы освободиться от себя самих, от своей собственной пустоты и ничтожества»2.

Но в целом сведений о недостойном поведении русских добровольцев на Балканах встречается не так много3. И здесь нужно учитывать, что добровольцы перед отправкой на Балканы проходили в России специальную подготовку. Помимо финансовой помощи, славянские комитеты организовывали своеобразную идеологическую подготовку добровольцев. Им в частности внушалось, что «нашему народу вовсе не интересен вопрос о проливах, о Константинополе, о торговле с Индией и т. д. Ему важно только, что “наших бьют” и что, следовательно, нам важно освобождение турецких христиан и это есть нравственный долг и назначение православной России»4.

Зная о фактах бестактного поведения некоторых добровольцев в Сербии и протестуя против такого явления, М.П. Драгоманов, тем не менее, призывал: «…наших добровольцев не следует смешивать всех в одну кучу. Были между ними и такие, которые искренно и сознательно шли сложить свои кости за народную свободу, многие из них говорили, как тургеневская Елена, – “что делать в России”? Затем честно и искренно шли крестьяне и значительная часть солдат. Эти

1 Воронич К.И. Указ. соч. С. 21.

2 Дело. 1877. № 3. С. 182–184.

3 См., напр.: ГА РФ. Ф. 1750. Оп. 2. Д. 60. Л. 2 об. 4 Цит. по: Апостольский П. Указ. соч. С. 14–15.

66

шли “пострадать за веру” и защитить “честной крест”»1. Правдивый, хотя и неоднозначный, образ русских добровольцев был нарисован корреспондентом Н.В. Максимовым: «Можно сказать, что в Сербии сосредоточились русские люди различного склада. Были тут и пьяные бездомники… Были в Сербии и жаждущие военной славы, ордена Такова2, медалей, увлекшиеся лишним числом, более возвышенным положением в армии. Были в Сербии и авантюристы, которые струсив на первых порах, уходили из своих батальонов, впрочем, таких было мало. Были в Сербии очень честные молодые люди, которые, можно сказать, бессознательно явились в Сербию из жажды сильных ощущений… Они вставали во фронт и умирали, умирали только потому, что всегда и при всех обстоятельствах жизни привыкли честно исполнять свои обязанности… Были в Сербии и люди, вставшие под ружье просто из чувства сострадания к ближнему: таких людей было большинство. Такие люди вышли из народной среды русского общества, и эти люди были самые честные, самые непорочные, самые исполнительные, самые молчаливые, самые храбрые и добросовестные»3.

Всамом конце «сербской драмы» славянские комитеты передали дела добровольцев в распоряжение Военного министерства России. Однако военному ведомству легче было получить право распоряжаться русскими волонтерами, чем доказать их необходимость. Генерал-лейтенант Никитин, который отправился в Сербию по приказу главы Военного министерства Д.А. Милютина, не сумел привести части добровольцев в должный вид. Сами волонтеры были недовольны в первую очередь той бумажной волокитой, которую развел министерский чиновник4.

Возвращение русских волонтеров из Сербии в январе 1877 г. было не таким триумфальным как их отправление на Балканский полуостров.

Вобщественном мнении России стали усиливаться критические настроения в отношении подвига русских добровольцев (имевшие место, в качестве единичных случаев, с самого начала). Критические нотки в изображении «славянского ажиотажа» в России заметны в тексте романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина». Толстой писал по этому поводу: «…в это время ни о чем другом не говорили, как о славянском вопросе и сербской войне. Все то, что делает обыкновенно

1 Драгоманов М.П. Указ. соч. С. 62.

2 Военная награда Сербского княжества.

3 Пчела. 1877. № 7. С. 109.

4 См.: Кузьмичева Л.В. Русские добровольцы в Сербо-турецкой войне 1876 г. С. 94.

67

праздная толпа, убивая время, делалось теперь в пользу славян. Балы, концерты, обеды спичи, дамские наряды, пиво, трактиры – все свидетельствовало о сочувствии к славянам»1. Писатель был не столько против самой войны, сколько выступал противником популистской, по его мнению, кампании, которая достигла в России небывалых масштабов, а также тех проходимцев-авантюристов, которые наводнили театр военных действий. Лев Николаевич отмечал: «…славянский вопрос сделался одним из тех модных увлечений, которые всегда, сменяя одно другое, служат обществу предметом занятий… много было людей, с корыстными, тщеславными целями, занимавшихся этим делом… газеты печатали много ненужного и преувеличенного, с одной целью – обратить на себя внимание и перекричать других… при этом общем подъеме общества выскочили вперед и кричали громче других все неудавшиеся и обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты без журналов, начальники партий без партизан»2.

Многие западнически настроенные представители русского общества принципиально не разделяли идеи «всеславянства». Так, для видного русского западника К.Д. Кавелина более важны были сугубо внутренние проблемы России, чем чрезвычайно затратная в экономическом и людском плане война с Османской империей, в которую втягивали проблемы на Балканском полуострове. В экономическом состоянии России было немало проблем, и употребление значительного количества средств на борьбу с Портой загоняло Россию в жесткие тиски экономических проблем. В письме к К.К. Гроту К.Д. Кавелин объяснял свою позицию следующим образом: «Вы меня спрашиваете, что я думаю о турецких делах? Сижу в своей норе и негодую на легкомыслие и безобразие русского общества. В деревнях нищета, анархия, дичь, невежество – невообразимые, а мы делаем сборы в пользу балканских славян! Вместо того, чтобы заняться у себя дома и собирать деньги на пользу своих голодающих голяков, черт нас дергает отдавать свои силы и свои деньги балканским славянам – словно у нас все так благополучно, что дома делать нечего и есть избытки, которые мы можем употребить на пользу страждущего мира»3. На момент написания данного письма Кавелин находился в деревне и воочию наблюдал за тяжелыми реалиями пореформенного сельского хозяйства. Он заявлял: «Жизнь в деревне, которую я веду

1 Толстой Л.Н. Анна Каренина. М., 1975. С. 815.

2 Там же.

3Кавелин К.Д. Письмо к К.К. Гроту от 18/VIII 1876 г. // Русская старина. 1899.

№2. С. 381.

68

по летам, занимаясь своим хозяйством, очень поучительна. Тут вы видите русскую жизнь без прикрас, без театральной обстановки, во всей ее печальной, подчас ужасающей правде. Невежество – поголовное, бедность – ужасающая, дичь – невообразимая… Как смешны и жалки кажутся отсюда разглагольствования наших газет и журналов – вы не поверите! Это какое-то самоублажение гордости людей, живущих в свое удовольствие и совершенно незнакомых с действительностью, положением, нуждами и интересами наших масс. Теперь муссируют турецкий вопрос и эффектные события Балканского полуострова, потому что совершенно незнакомы с неэффектной, но крайне печальной русской действительностью и конечно потому еще, что гораздо лучше устроить литературное чтение, спектакль или вечер в пользу герцеговинцев, чем основать и поддерживать в добром порядке одну сельскую школу или один сельский банк»1.

С сомнением, а порой и с осуждением высказывались относительно целей и мотивов освободительной войны русских добровольцев на Балканах некоторые периодические издания. Так, редакция газеты «Голос» «не разделяла военно-патриотического ажиотажа»2, а один из ее авторов, В.О. Михневич, охарактеризовал позицию издания следующим образом: «“Голос” особенно вооружался против того одуряющего квази-патриотического тумана, который напускали в сферу общественного самосознания новейшие славянолюбцы и шовинисты, доходившие до “оплевывания” всей западноевропейской цивилизации во имя каких-то “чисто русских” идеалов времен Домостроя»3.

Некоторые общественные деятели даже не доверяли сообщениям прессы о всеобщем патриотическом порыве общества и народа Российской империи. Например, редактор газеты «Голос» А.А. Краевский получил анонимное письмо, автор которого заявлял по поводу газетных статей о балканских делах: «Ведь никто из образованных людей им не верит, а русский народ пребывает в глубоком невежестве, вовсе не знает, что поминутно печатается в газетах “воля русского народа”, русский народ рвется подать руку помощи братьям славянам и т. д. Спросите у этой многомиллионной массы, что такое славяне? Все выпучат глаза… Газеты могут говорить от имени известного общественного кружка, но ссылаться на народ не могут.

1 Там же. С. 381–382.

2 См.: Волошина С.М. Власть и пресса: К вопросу об участии иностранных корреспондентов газеты «Голос» в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. // Литературный факт. 2019. № 4. С. 255.

3 Михневич В.О. Пятнадцатилетие газеты «Голос». СПб., 1878. С. XVII.

69

Есть русское государство с 80-миллионным населением, но 80 млн русского народа не существует. Поговорите с мужиком, например, Полтавской губернии о связи его с Москвой, о великой славянской семье, мужик будет только хлопать глазами! Без помощи исправников и других властей русский человек не поднимется никогда, никогда не принесет жертв в ущерб своему имуществу. Нечего говорить, что народ понимает будущность великой славянской семьи! Кто истинно любит Россию, тот поймет, что теперь она нуждается только в мире и мире. Посмотрите, повсюду у нас бедность и неряшливость!»1

Наконец, безусловно, следует иметь в виду и позицию многих государственных деятелей, отрицательно относившихся к возможности втягивания России в военно-политический конфликт на Балканах. Так, П.А. Валуева глубоко возмущали призывы к бескорыстному подвигу русских во имя славян. Он задавался вопросом, «на чей счет» можно вести «политику бескорыстия»: «Разве кровь русских, смерть

вгоспиталях, страдания и слезы семейств, разорение частных лиц и государства не имеет цены? Кто ими распоряжается? Кто рыцарски приносит их в дар фразе о desinteressement? Подобный бессознательный эгоизм чудовищен. Мягкосердечные дамы говорят об устройстве лазаретов на 40 тысяч кроватей. Они, следовательно, предполагают возможным уложить в них 40 тысяч русских. И ради кого?»2

Валуев выдвигал на первый план трагическую тему цены добровольческого движения, отказываясь признавать необходимость «русской жертвы» во имя «славянского дела». Он писал: «Все бредят южными славянами, не разбирая и даже не ведая, кто они. Все млеют перед призраком на стене и, поклоняясь стене, не размышляют, что между тем за этой стеной гибнут жертвы, которых поклоны не спасают. Мы собираем подаяния на их похороны»3.

Серьезная и трагическая проблема самопожертвования, которое может оказаться в большой политике всего лишь временной «разменной» картой, волновала многих вдумчивых современников. К их числу относился В.М. Гаршин, на тот момент молодой начинающий писатель. Он собирался отправиться добровольцем в Сербию, но близкие удержали его от такого шага (впоследствии он все-таки стал участником Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.). Возможно, уже тогда

всознании Гаршина вызревало психологическое отторжение войны как таковой. Во всяком случае, близко его знавший И.И. Попов писал о «раздвоенности души» Гаршина: «Гаршина не поймешь: хочет и не

1 ГА РФ. Ф. 109. Оп. 4а. Д. 447. Л. 1–1 об. 2 Дневник графа П.А. Валуева. С. 502.

3 Там же. С. 483.

70