В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

–Как! – вскричал тот, – с нынешним пароходом обещались в Делиград ехать, а теперь уже в Землин! Кончено! Если завтра не выедете, иду в министерство, спрошу себе отдельную объяву и объясню причину, почему я так делаю.

–Завтра непременно! Да ты напрасно серчаешь. Вот капитан NN. третий месяц как все получил и живет себе здесь потихоньку, говорит: «успею еще»; а мы еще до этого не дошли.

И как опять залились таким забористым смехом, что и сербы, смотря на них, улыбались, конечно не понимая, в чем дело. В половине обеда кто-то басом запел, вероятно, от нечего делать, ирмос: «Крест начертал Моисей»130. Сначала пение шло тихо, но чем дальше, тем голос делался все смелее и сильнее, так что шестая песнь какими-то вычурными фигурами сильно разливалась по всей зале, кто-то тенорком смиренно стал подтягивать басу. Я полюбопытствовал узнать, кто это поет.

–А что? хорошо? – спросил меня серб. – Это басом поет учитель Белградской гимназии, а тенором профессор Белградской семинарии.

Признаюсь, никогда даже я не мог предполагать встретить когданибудь такой замечательный дуэт: учитель столичной гимназии вместе с профессором богословия, да еще ирмосы!

Когда нам подали счет на обед, то нашему удивлению не было конца. Нам подавали пять блюд: суп, холодное мясо с подливкою, жареную индейку, пирожное и наконец фрукты – и за все это взяли с нас 35 коп. Такой дешевизны мы не предполагали в столице Сербии. Да вообще в Сербии ужасно все дешево, кроме заграничных вещей,

аих, говорят, там немало. В Сербии не то, что каких-нибудь важных заводов и фабрик – даже ни одной спичечной фабрики нет, все получается из Австрии.

В залу, где мы обедали, молодцевато вошел какой-то русский бравый солдат в серой шинели; он обратился в угол и стал было молится Богу, но, не видя там образа, повернулся в другой – и там нет, в третий и т. д. – и нигде не нашел.

–Эх! простота русская! – крикнул он на всю залу, – приехали в православную страну освобождать, а как приехали – и распознать нельзя: точно ли это православная страна?

–А чем же мы, по-твоему, не православные? – спросил архимандрит Нестор.

–Как же православные? Ни одной иконы в доме нет, и везде так! Ни одних святых мощей по всей Сербии нет! Храмы святые в запустении! Как туркам и не бить вас!

–У нас потому нет мощей, – сказал улыбнувшись Нестор, – что мы много вина пьем, больше вашего!

181

–Что ты мне турусы-то наводишь131, – сказал, несколько помолчав, солдат, – дескать, мы, русские, водки много пьем! эх, куда хватил, отец! понимаем! Что ж? пьян да умен – два угодья в нем; пьяный, брат, проспится, а дурак никогда!

Солдат ревел на всю гостиницу и махал кулаком. Архимандрит, видимо, стеснялся от разговора с солдатом.

–Вот вас тут духовных четверо, – продолжал солдат, – вы пьете

иобедаете… ну, будь я не русский, а так – кто знает кто, если ты у нас в России увидишь в гостинице, не то что священника, Боже спаси, а дьячка даже… а у вас это нипочем!

Я опасался, как бы он еще больше не сказал отцу Нестору, подошел к нему и спросил: «откуда ты?» Солдат никак не ожидал меня встретить; он притих и спросил благословения.

–Я из Саратова, батюшка! – сказал он.

–Не из Покровской ли слободы?132 Выговор обличает в тебе сына Малороссии.

–Точно так; я родился в Полтавской губернии, а живу в Саратове.

–Да ты, брат, серб? – вскричал Нестор.

–Покуда, Бог миловал, нет! Сербов турки бьют! Я черногорец! Матушка Екатерина II, говорят, нас выселила в числе 100 000 семей из Черногории. Да! Я черногорец, славянин и еще лучше русский! Приехал вот биться с турком, по родительской памяти, а вот я теперь голоден!

Я ему дал франк, и Нестор дал тоже.

–Спасибо, отцы духовные! – сказал он, – за ваши здравия поем! –

ион сел обедать.

–Не ты ли это брат, про Китай говорил на берегу третьего дня? – спросил его Нестор.

Солдат засмеялся и сказал: «точно так».

–Люблю! – вскричал архимандрит, позабыв жесткие слова солдата, – я третьего дня встречал партию русских, человек сто; наших на берегу было много; он сошел на берег с парохода, скинул шапку, помолился на все четыре стороны, чем привлек на себя внимание всех,

исказал: «Слава Богу, вступил на свою родную землю, а то эта неметчина надоела уже мне! Теперь освободим славян, тогда матушка Россия развернется и покажет себя! Останется, говорит, один Китай, ну, да у нас и без него травы много».

Солдат смеялся и на обе щеки уписывал кусок индейки.

–Поди сюда! – крикнул солдат половому, – вот тебе франк за обед, а на другой франк принеси водки, да что хочешь бери, дай только настоящей водки русской! Мне деньги не нужно!

Сербы обступили солдата со всех сторон, а мы пошли в свой номер.

182

После обеда офицеры собрались идти к Дандевилю133, агенту Славянского комитета, и затем в министерство. На улице музыка заиграла похоронный марш. Мы подошли к окну. Из английской больницы, устроенной в семинарии, выносили умершего от ран офицера. Впереди процессии мальчик нес деревянный крест; затем шел человек в 30 хор музыкантов, потом шла здоровенная желтая собака, запряженная в маленькую тележку, на которой лежал громадный турецкий барабан, в который бил в такт маршу шедший возле него солдат; наконец, шел священник и потом солдаты несли гроб. На русских собака, участвовавшая в процессе, произвела неприятное впечатление.

–А у нас, – сказал Павлович, – такие собаки получают три фунта мяса в сутки, и когда стара сделается, так ей пенсия отпускается от правительства! Как же в Пруссии? и там собака в процессиях играет видную роль, следовательно, не у нас одних такая «дичь», как вы говорите, водится.

Правду ли Павлович говорил – не знаю. Поздно уже вечером пришел Волков домой.

–Что, как ваши дела, Г.Н.? – спросил я его.

–Не ладны, батюшка, не ладны! К Дандевилю насилу добрались, велел завтра прийти; да толку все-таки ожидать нельзя; без всяких рассуждений отправляют на войну; семь дукатов на дорогу дают – и больше ничего. А я думал, что уделять буду семейству из своего жалованья, а его даже вовсе не будет.

В министерство мы опоздали.

Вошли Сурин и другие офицеры нашей партии.

–Мы вот как, брат, порешили, – сказали они Волкову, – до тех пор не ехать, покуда выяснятся дела.

–И я того же мнения, – сказал Волков.

Один только Севастьянов решился ехать, потому что, говорит он, сколько ни жди, ничего не выждешь.

Офицеры ушли. Я вышел из комнаты. Смотрю – в коридоре стоит Батманов во главе всей нашей партии нижних чинов.

–Вы что пришли?

–Видите ли, нас завтра выгонят в Делиград, так не рассчитает ли нас поручик в остальных деньгах? Да вот что, батюшка, – прибавил один из них тихо, – некоторые из начальников партий не додали каждому солдату по 10 и более рублей: как бы с нами то же не сделали?

Я сказал Волкову, и он их рассчитал всех, как следует, только одному не додал 18 рублей, обещавшись отдать в Делиграде, потому что сам остался без копейки, по крайней мере, он так говорил. Солдаты с нами трогательно простились. Батманов даже всплакнул.

183

На другой день офицеры рано встали и опять пошли хлопотать о контрактах. В соборе заблаговестили к обедне. Было воскресенье. Я пошел в собор. У входа в церковь стояли княжеские телохранители, – это княгиня приехала молиться134. Народу в церкви было немного. Белградский собор135 устроен довольно красиво, но не богато; у нас в селах даже есть церкви лучше его, несмотря на то, что он построен на правительственные деньги. За клиросом, около южной стены сделано три места вроде больших кресел: первое из них принадлежало митрополиту, второе князю, а последнее княгине. Княгиня стояла на своем месте и глубоко молилась Богу; она на вид казалась лет восемнадцати; редкой красоты ее лицо, восточного более типа, обрамлено было черными, как смоль, густыми волосами. Но сколько княгиня Наталия отличается красотою телесною, настолько же она отличается и душевными прекрасными качествами. Сербы вообще народ нелюбезный, – у них не только люди мало-мальски выдающиеся из обыкновенного уровня, но и выбранные ими же самими государственные деятели не пользуются хорошей репутацией и они наделили их такими именами, какими школяры только наделяют друг друга; о мертвых еще они отзываются кое о ком порядочно, но из живых им никто не угодил; угодила одна только княгиня Наталия и о ней все сербы отзываются с глубоким почтением и находят в ней много прекрасных качеств. Да и не одни сербы уважают княгиню: русские офицеры с какой-то гордостью заявляют, что они зачислены в эскадрон княгини Наталии, а кто побывал у нее

ибеседовал с нею, едва ли когда и забудет эти минуты, судя потому, с каким восторгом, спустя две недели после этого, они отзывались о ласковой, доброй русофилке княгине.

После того, как пропели «Отче наш»136, княгиня тихо пошла из церкви. Бесконечною добротою и какою-то грустью светились ее глаза, когда она смотрела на народ, проходя мимо него.

После обедни ко мне пришел слуга митрополита и сказал, что его высокопреосвященство желает меня видеть; я тотчас же оделся

ипошел. Меня прямо провели в столовую, где уже за столом сидели митрополит и Павлович. Обед был весьма хорош; кушанья были простые, но свежие и вкусные.

За обедом митрополит о ком-то спросил Павловича:

–Да где же он теперь?

–Не знаю!.. обещался явиться на пароходе ныне, но не пришел и неизвестно где находится, – сказал Павлович.

–Как бы его бедного не расстреляли! Война!.. время не ладное!.. не мудрено!

–Пожалуй, чего доброго! За такие скандалы немудрено и расстрелять! Ну-ка попробуй он сделать это в Петербурге, да его давно бы уж на свете не было!

184

Яполюбопытствовал узнать, о ком это говорили они, догадываясь, что должно быть, о ком-нибудь из русских.

– Видите ли…– сказал митрополит, – здесь в Белграде есть герой один, весьма храбрый и дельный господин из русских, фамилию позвольте умолчать, он был и в Ташкенте, и во время парижской осады137, и в Испании в войне участвовал против карлистов; имеет много орденов и здесь уже успел получить за одно весьма важное дело, где он отличился, Таковский крест; но ужасно бедовая голова. За скандалы, которые его просто стихия, его и Черняев выслал из Делиграда; он в Белграде недавно, а уже успел накуролесить: на днях убил было саблей министерского часового, а потом въехал верхом на коне на платформу министерства и просил ему показать такой-то дом… каких

унас еще покуда нет в Сербии, а потом три дня каждое утро гарцевал на коне перед окнами княгини и, кажется, этому бы конца не было, если бы князь не купил у него этого коня. Да всего не пересчитаешь, что он наработал тут в пять дней! Его и просили уехать отсюда, а он скрывается; не мудрено, если с ним что случится!

Японял – о ком это говорил митрополит, да он, кажется мне, с целью это говорил, так как я с героем стоял в одной гостинице, а Павлович об этом знал.

– Позвольте мне, высокопреосвященнейший, – сказал я, – ехать в Моравскую армию, вместо Ибарской: ведь я должен же доставить икону генералу Черняеву от саратовского епископа Тихона.

– Сделайте милость! Извольте! Там на Джуниской позиции есть церковь, устроенная старанием одного русского офицера Голуба, и там вы можете трудиться сколько угодно. Вы вечером зайдите ко мне, я вам все припасу, и вы получите объяву. А теперь позвольте вас спросить: как вам показалось наше богослужение? Многие русские говорят, что у нас пение плохое; это, пожалуй, и верно; такого стройного пения, как в России, и встретить нигде нельзя, не только что у нас; но зато у нас все разберешь, что читается и поется, а у вас на это почти внимания не обращают, лишь бы был строй, а слов почти не разберешь.

На улице раздался опять похоронный марш.

– Это опять из английской больницы выносят, – сказал Павлович, – как часто там умирают!

– Сегодня умер русский офицер, – сказал митрополит, – и ко мне приходит депутация русских и просит, чтобы в процессии не было собаки; они уже отправили туда своих певчих, и я обещался сам выносить офицера.

Когда мы с Павловичем вышли от митрополита нам на дороге встретился знакомый капитан парохода и с каким-то восторгом по-

185

казал номер австрийской газеты, где говорилось, что 180 000 русских войск, назначенных на Тимок138, сосредоточены в Кишиневе и скоро перейдут границу. В два часа эта весть облетела весь Белград, и все стали говорить об этом; русские, услыхав об этом, опасались, как бы не попасть в руки австрийцам, а сербы, некоторые уже не в первый раз слышавшие о переходе русских войск, не верили этому и видели в этом какую-то утку.

Когда я пришел к себе в гостиницу, первым долгом почел сказать г. Салькову об опасности, угрожающей нашему герою, если он здесь пробудет.

–Во-первых, смею вам доложить, – сказал Сальков, – что он уже

вЗемлине и успел уже и там скандал сотворить, съездил, и довольно фундаментально, в зубы одному нахалу, принадлежащему к австрийской полиции: за дело впрочем! А во-вторых, смею доложить, что слишком, кажется, много берет на себя сербское правительство, если думает, что оно может расстрелять за скандалы русского офицера, и прежде нежели они собрались бы что-либо подобное сделать, мы весь их Белград разворочаем. А вот вам новость: военный министр Николич139 приказал всем русским офицерам, находящимся в Белграде, ныне в 4 часа непременно быть в министерстве. Не знаю, что он скажет? Впрочем, мне нечего там делать, я не пойду.

Ровно в 4 часа вечера собрались мои спутники идти в министерство; пошел и я с ними; на дороге зашел к митрополиту, который был так добр, что припас все нужное для получения мне объявы, или открытого листа, и кроме этого, дал мне еще от себя какой-то лист.

–Конечно, вы разберете, что написано здесь, – сказал он.

Яначал читать: «Показатель овога нашего отворенега листа, русский православный свештенник из Саратовске епархие у России, по имену Никола Горизонтов, и иде у Делиград по особитой свойой братской жельи, да послужит обштой корысти за слободу нашего народа, своим добрым словом и душевопопечительском услугом. За то припоручаемо свакому свештеннику на путу, да поможе отцу Николе

усвему, штобы му трбано (потребуется), да без препоне иде на свое определение. 6 октября 1876 г. М. Сбрский Михоил».

– Это на всякий случай, знаете, – сказал Михаил, – Бог знает, что может с нами случиться.

Яему отдал лишние деньги на сохранение и простился с ним. Он меня просил писать из Делиграда. Затем я пошел в министерство, чтобы получить объяву. Министерский двор был запружен русскими офицерами. Часа два прошло, как офицеры переминались с ноги на ногу; некоторые хвалились оружием и пересекали саблей гвозди, говоря, что эта сабля еще дедовская и была в Бородинской битве, а

186

некоторые кое о чем разговаривали, а кто поругивал Дандевиля, что мало денег дал.

–Что же он вам сказал? – спросил кто-то.

–Да говорит – денег нет.

–Что ж тут удивительного? Ведь вы же не додали каждому солдату своей партии по 10 рублей.

–Да ведь у меня 50 рублей вышло на мелочи, которые должны на всю партию лечь, хотя я и один их истратил, например, поездка в Яссах к консулу и т. п.

–Да это так!.. Но ведь у вас в партии было 36 человек – по 10 рублей ведь это выйдет 360 рублей, которые вы не отдали, потому что у вас денег не было, а дел Дандевиля мы еще не знаем и сколько у него денег – тоже не знаем, следовательно, и говорить об этом не стоит!

–Э, любезный! – сказал не молодой уже офицер, – во время севастопольской кампании не то еще было: каждую копейку не усчитаешь. Я одно вижу, что у нас, русских, дела ведутся еще по-русски!

–Да Дандевиль разве русский? Комаров – точно русский.

–Да что это они нас держат до сих пор? я уйду!

–И я тоже уйду! – сказал кто-то.

Но оказалось, что ворота заперты и около них ходили часовые и никого не выпускали.

– Мы в засаде, господа! – крикнул кто-то.

Родно в 7 часов пришли в залу, где были офицеры, министр Николич и полковник Беккер. Николич начал говорить офицерам, что положение Тимокско-Моравской армии в настоящее время весьма критическое и каждый офицер там весьма нужен, а между тем, на днях отправлена была партия нижних чинов в 450 человек, при которых назначено было идти 40 офицерам, отправились же только 7 человек; а посему де отправляйтесь поскорей, господа. Сказал что-то вроде этого и Беккер.

–Мы хоть сейчас идем, да обеспечьте нас, – сказал кто-то из офицеров.

–Завтра многие отправятся, – закричал еще кто-то.

Затем глухо как-то пошумели, пошумели, и тем дело кончилось. Я подал Николичу письмо от митрополита, и мне была тут же выдана объява. На пути домой я зашел к митрополиту.

–Что, получили объяву? – спросил он меня. Я подал ему объяву.

–Прекрасно! Здесь написано, чтоб вам давали лошадей туда и обратно; я так и просил, потому что в Делиграде на обратном пути трудно бывает получить лошадей. Это вы после увидите. Вы с кем едете?

187

–Должно быть, один, потому что офицеры, мои спутники, едва ли скоро выберутся; они желают заключить контракты, потому что у некоторых совершенно нет денег на содержание, а им ничего там не говорят, кроме только того, что «отправляйтесь биться».

–Помилуйте! до контрактов ли нам теперь? А офицеры в армии нужны сильно, должно быть, об этом Николич говорил. Правда, обеспечение нужно, а мы думали, что к нам со своими деньгами являться будут офицеры, да еще нам давать, как Раевский и Киреев. Ну, Бог вас благословит! – сказал он мне на прощание.

Ни Волкова и никого еще не было из офицеров в гостинице, когда

япришел туда. Самые только необходимые вещи уложил я в чемодан, а остальные сдал в кладовую Общества Красного Креста. Кто-то постучался в дверь. Входит тот самый старичок, которого Живанович в Текии заподозрил в шпионстве.

–Вы едете, батюшка? Позвольте мне пособить вам вещи снести на пароход; я уж узнал: завтра австрийский пароход идет вниз, и вам на нем нужно будет ехать; вы объяву представите полиции, а она купит билет до Дуброваца140, а там уже на лошадях поедете до самого Делиграда. Позвольте мне объяву, и я вам сейчас принесу билет, а то завтра как бы не опоздать на пароход.

Я посмотрел не особенно доверчиво на него, потому что в лице его мало было видно святой ревности пособить, другое что-то святилось. Он как будто узнал мою мысль и сказал: «Видите, батюшка, в чем дело: я похлопочу для вас, а вы мне дадите за это что-нибудь, а то мне подошло – хоть вешайся! Теперь я у митрополита Христа ради живу с болгарами-нищими; ничего, покуда кормят и комнату дали, да все как-то косо смотрят и долго жить, я и сам понимаю, даром нельзя, а денег нет ничего. Не знаю, что и делать?»

–Да зачем же вы ехали?

–Скажу вам по совести: назад тому 15 лет я торговал и был в Сербии, и мне тогда, как русскому, такой был радушный прием, что и не можно сказать, как хорошо!.. Я думал – и теперь то же будет, а они просто переродились и не смотрят на меня. Домой бы нужно ехать, да не на что, советуют идти к Дандевилю; ну, а как он скажет: «кто вас просил сюда ехать?»

Признание его было искренне, и всякий бы его пожалел в таком положении. Я ему дал франк и объяву, и он через 20 минут принес билет австрийского парохода до Дуброваца. За тем мы с ним пошли и купили чаю и сахару. Чай за фунт 2 руб. 50 коп., но такой дрянный, что у нас можно купить такой за 80 коп., да и сахар тоже плох, такого у нас даже и не приготовляется, а заплатили 14 коп. за фунт. Кожевенный товар русского изделия там втрое дороже нашего ценит-

188

ся. Мне нужно было купить сапоги, так как с переездами я свои где-то потерял. «Что стоят эти сапоги?» – «4 руб.!» – «А эти вот?» – «Эти? 12 руб.! Это из русской кожи! Это хороший товар! Русский товар!»

За прилавком виднелся холщовый, вместимостью меры полторы, мешок, который битком был набит нашими полуторарублевиками, рублевиками, полтинниками серебряными. «Вот куда переехало наше серебро! – вскричал мой старичок, – на здоровье, владейте!» – сердито прибавил он.

Когда я пришел в гостиницу, было более 10 часов вечера, а офицеров все нет.

–Вы будете русский священник? – спросил меня высокий, молодой, бравый и богато одетый господин, входя в комнату. – Я гвардейский офицер Ушаков, я тоже на Ибар завтра хотел ехать. А вы, кажется, к Черняеву уже едете, вместо Ибара, я слышал. А ныне меня увидала княгиня Шаховская141 у митрополита и говорит ему: «не пускайте его никуда, ведь жаль будет, если убьют такого молодца без толку». Меня стали уговаривать, я было и обещался, да потом стыдно стало! Завтра многие едут на Ибар; совестно – поеду и я.

На утро было 7 октября. Часов в 5 утра меня разбудил вчерашний старичок. Волков спал на своем месте и когда он пришел, я не слыхал. Мне жалко было будить его, и я, рассчитавшись с хозяином гостиницы, хотел было идти на пароход, не простившись с ним, но он сам проснулся и пособил мне донести кое-какие вещи. Погода, бывшая до сих пор благоприятною, в это утро совершенно изменилась: пошел дождь, подул холодный осенний ветер и все приуныло. Тяжело было

иу меня на душе, когда я остался один как есть из русских среди иноплеменного народа на австрийском пароходе, и жаль мне было расставаться с Волковым, с которым за дорогу мы успели подружиться; да и ему как видно не легко было, у него даже навернулись слезы на глазах.

–Когда вы приедете в Делиград, – сказал я ему, – то прежде всего постарайтесь меня там найти.

–Не знаю, пойду ли я туда; мне ведь не с чем ехать; я из Белграда послал семье 100 рублей, какие только у меня оставались; я думал, что здесь дадут порядочное обеспечение, – ан ошибся… Ох! Батюшка, горька моя жизнь! Прощайте, благословите меня!

Мы поцеловались по русскому обычаю и расстались. Пароход отчалил. На палубу парохода, по случаю ненастного времени, нельзя было выйти, и я, молча, сидел на месте; народу было много. Все разговаривали, но о чем – я не мог ничего понять; один только солдат в сербской военной форме, подобно мне, тоже молча сидел. Смотря на его русые волосы и славянский тип лица, я подумал: уж не русский

189

ли он, и спросил его по-русски: «Куда вы едете?» Он посмотрел на меня и сказал: «Эго грекос! Атины! Волонтер… Делиград!» Мне ужасно скучно было, но что мне с греком говорить, когда мы не можем понять друг друга. Я стал припоминать кое-что из того, что давно еще переводил в училище, но ничего не мог припомнить настолько, чтобы вышла подходящая фраза, и сказал ему только: «Мильтиадес142! Темистоклес143!» Едва я ему сказал эти слова, как он перебил меня и с таким азартом начал кричать, что взоры всех обратились в нашу сторону.

–Мильтиадес! – кричал грек, – Эпаминоидес144, Ираклеис145!.. Турк! (И он жестом сделал, как турку голову собьет). Русс!.. карашо!..

Последние слова сбили меня с толку: Ираклеис ли, или он собьет, или русский сбивает голову турку «карашо». Как бы то ни было, но последнее «карашо», произнесенное каким-то гортанным голосом, очень смешно мне показалось, и я улыбнулся. Он мне пожал руку. Затем вынул записную книжку и написал: «Otton», сказавши при этом: «Lingua Roma»146, и указал пальцем на себя; потом жестом просил меня написать свое имя, и я ему написал: «Russ Sacerdos Nicolaus»147. «Иерепсортодоксос», – благоговейно протянул грек; затем он скинул кепи и поклонился мне с особенною вежливостью.

В таких-то разговорах мы проехали и Смедерево148, от которого недалеко был и Дубровац, где мы и сошли с парохода. Тут же почти около пристани была и почтовая станция. Смотритель, ласковый молодой серб взглянул на мою объяву и сказал, что лошади сейчас будут готовы, и просил меня взять с собою знакомца грека и одну русскую сестру милосердия до Пожареваца149.

–Кони замаялись, много в Делиград ходят…

Мы сели в тележку, формою похожую на немецкий рыдванок150, на железных осях; пара плохеньких лошадок была запряжена в дышло. Это были обывательские лошади. В Сербии все запрягают в дышло, в подобные тележки, устроенные весьма прочно и легко, и стоят там 45 рублей; в нужде на этих тележках сербы и хлеб возят с полей, но для этого у них есть еще громадные, на деревянных осях, малороссийские рыдваны.

–Сколько тебе заплатят за то, что ты нас довезешь? – спросил я возницу.

–Нема платы! У кого пара коней, тот должен даром два дана у месяц151 возить у Делиград; у кого пять быков – едного должен дати на битку войникам исты152; у кого стотина153 овец, свиней – десять должен дати на битку войникам исты.

Сестра милосердия, севшая с нами, дама лет пятидесяти, но здоровая и, как видно, бойкая особа.

190