В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

столицы и символы исторической памяти не только русского народа, но и славянства в целом.

Наибольший интерес для историка, конечно, представляют взгляды авторов записок на славянское население Балкан, репрезентация образа добровольца и оценки, высказанные по поводу хода и значения Сербо-турецкой войны. В этом отношении нужно констатировать эволюцию настроений от первоначального освободительного порыва и общественного энтузиазма к стремлению критически анализировать реальную ситуацию на Балканах, а в ряде случаев, и к разочарованию в итогах участия русских добровольцев в Сербо-турецкой войне. Эффект болезненной переоценки восприятия южнославянской борьбы и понимания исторической роли в ней русского народа был следствием, прежде всего, изначально завышенных освободительных иллюзий в мифологизированном общественном сознании. Славянофильская пропаганда и масштабность внимания к славянской теме в прессе содействовали распространению этностереотипов в восприятии населения Болгарии, Сербии, Боснии и Герцеговины. В российском общественном сознании к середине 1870-х гг. укоренились представления о культурно-религиозном и этнополитическом единстве всех южных славян. Художественно-литературные и визуальные образы славян Османской империи на страницах российской прессы в одно и то же время были представлены как пассивно-страда- тельные (гонимые, обездоленные, беззащитные, нуждающиеся в помощи России) и активно-героические (отчаянно и самоотверженно сражающиеся за свободу и веру)1.

Знакомство русских добровольцев с социальной действительностью Балкан вносило коррективы в общее понимание ситуации. Выяснялось, что племенное и религиозное единство «братьев-сла- вян» – не более чем миф, и, к примеру, сербы могут недолюбливать болгар. Увиденные жилища и детали быта славян развенчивали миф об их поголовной бедности и обездоленности. Видимо, читатели «Саратовского справочного листка» с интересом знакомились с умозаключением безвестного автора «Письма добровольца»: «Не теми красками рисуют Сербию. Это страна богатая, благодатная, с прекрасными видами и… дешевым содержанием»2. Многим русским добровольцам в глаза бросались «восточные» черты быта и культу-

1 Подробнее см.: Кочукова О.В. Поэтические образы освободительной войны России на Балканах (по материалам журналов 1870-х гг. «Нива» и «Пчела») // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: История. Международные отношения. 2019. Вып. 2. С. 142–144.

2 Письмо добровольца из Саратова.

121

ры славян, и тогда их травелоги начинали приобретать элементы, характерные для типично ориенталистских описаний путешествий. Во всяком случае, изначально добровольцы были настроены на встречу с «родным», а не с «чужим», но атрибуты славянства и православности зачастую вытеснялись картинами «восточных» видов природы, городов, типов населения и т. п. Так, священник Горизонтов был сильно разочарован тем, что не увидел большого уважения к православной обрядности: «…ехали православную страну освобождать, а как приехали – и распознать нельзя, точно ли это православная страна?»1

Крушение этностереотипов обнаруживается в большом количестве попутных замечаний о сербах, сделанных разными саратовскими добровольцами: «серб скуп и любит жить особняком», «ленив и груб в понятиях», «общественные дела делает плохо»2. Но особенно болезненно себя проявило и даже приводило к трагическим последствиям несовпадение распространенного стереотипа о героизме славянской борьбы с реальным поведением на войне непрофессиональных воинов. Русские офицеры ожидали от сербских солдат самоотверженной героической борьбы и в то же время дисциплины, готовности выполнять приказы. Но в реальности приходилось иметь дело с непрофессиональными воинами, вчерашними крестьянами, поведение которых зачастую поспешно и безапелляционно расценивалось русскими добровольцами как трусость и предательство. На страницах их записок появляется выражение «сербы стреляют в русских». Дело было в том, что сербы старались открывать огонь, видя турецкие войска еще издалека, боялись близкого боя, разбегались при атаках. При этом русские офицеры в стремлении увлечь толпу бросались вперед и могли в такой ситуации стать жертвами плохо направленной пули какого-нибудь сербского солдата. Впрочем, видимо, имели место и случаи целенаправленного убийства сербами русских офицеров при попытке удерживать их, когда они обращались в бегство3.

Разумеется, была и обратная сторона. Сербские ожидания тоже не во всем совпадали с реальностью при встрече и совместной борьбе с русскими добровольцами. В Сербии ожидали увидеть приехавших к ним на помощь сильных, благородных и состоятельных русских, готовых к бескорыстным подвигам. Но поиздержавшиеся в дороге добровольцы сами нуждались в деньгах и надеялись на некоторое

1 Горизонтов Н.П. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1877. 27 мая. № 108. 2 Горизонтов Н.П. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1877. 29 мая. № 110.

3 См.: Горизонтов Н.П. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1877. 18 июня. № 127.

122

вознаграждение от сербского правительства1. Кроме того, состав добровольцев из России был разнородным, и некоторые из них обращали на себя внимание недостойным поведением. Примечательно, что эти факты не пытались скрывать от читателя добросовестные авторы записок: к примеру, Горизонтов упоминал националистические выходки против евреев и турецких мулл в Сербии, грубое поведение и дебоширство в гостиницах2.

Стремление писать честно и объективно, не скрывая правды, упоминая обо всем увиденном и услышанном, особенно отличает записки священника Николая Горизонтова. Их текст порой выдержан в стиле летописного повествования простодушного монаха, пушкинского Пимена, который «добру и злу внимает равнодушно». Автор подробно рассказывает о случаях дебоширства, пьянства, скандального поведения отдельных русских добровольцев, но при этом обнаруживает и понимание причин, вызвавших явления, безусловно, им порицаемые. Среди причин – непродуманность механизмов контроля над добровольческим движением, длительность переездов и периодов бесцельного времяпрепровождения (в этом случае Горизонтов припоминает пословицу «в деле молодец, а без дела на иную стать молодец»), наконец, непредвиденные проявления «человеческого фактора». Главное, что подчеркнуто в его записках, это то, что неблаговидные поступки отдельных добровольцев подвергались осуждению со стороны основной их массы и ни в коей мере не создавали типичную картину добровольческого движения. В целом же облик русского добровольца рисуют другие черты, которые проступают в рассказах о поступках, продиктованных пониманием чести, как например, в сюжете о защите оскорбленной жены хозяина гостиницы в Кишиневе; в сцене с раненым русским офицером в сербском госпитале, переживавшем больше всего о том, что ранение временно вывело его из строя; в эпизоде с рассказывающим свой сон «николаевским служакой», в котором русские полки в бою воодушевляет память покойного императора и слава героических сражений прошлого.

Патриотизм Горизонтова проявляется в его постоянном желании рассказать всем встретившимся на пути иностранцам о своей Родине – свободной и богатой (природными ресурсами и талантами, и героизмом людей), развивающейся, растущей и крепнущей, переживающей значительные преобразования уклада жизни, и тем самым

1См.: Горизонтов Н.П. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1877. 28 мая.

№109.

2 См.: Горизонтов Н.П. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1877. 25 марта. № 65.

123

опровергнуть домыслы европейской прессы о мрачной стране с деспотическим управлением.

Четкие и рациональные объяснения отдельных случаев недостойного поведения добровольцев находит и корреспондент «Саратовского справочного листка» Евгений Коровин. Он замечает: «Пусть читатели не удивляются тому, что я пишу; будем помнить, что всегда и везде могут найтись люди, способные эксплуатировать всякую идею, особенно, когда к этому являются некоторые пособия. Я говорю о материальных пособиях, которые главным образом и дают средства попасть в Сербию разной дряни и потом компрометировать своим поведением других»1. Стремление быть объективным проявляется и в том, как пишет Коровин о сербах: упоминая случаи недисциплинированности и «неохотливость» к общественным работам, он подчеркивает, что они еще были плохо обучены, но саму по себе решимость сражаться за свободу автор корреспонденций не подвергает сомнению. Лучшим примером сербского героизма и мужества для него является 14-летний мальчик, который был два раза ранен, но убежал из госпиталя, чтобы снова сражаться против турок. Рассказывая об отряде болгарских волонтеров под командой русских офицеров, Коровин заостряет внимание читателя на том, что последним нужно было много самоотверженности, чтобы руководить «грубой толпой, привыкшей повиноваться лишь турецкому ножу», но вместе с тем, не считает нужным скрывать факты применения телесных наказаний в отношении болгар.

По своему содержанию выделяются записки Н. Серафимовича, озаглавленные им «С театра войны: Из записной книжки волонтера». Дневниковые записи Серафимовича, выдержанные в эпистолярной форме, представляют собой замечательный образец военной мемуаристики и военной прозы. К сожалению, не удалось установить факты биографии автора. По тексту записок можно предположить его военный опыт, так как в Сербии он был назначен командиром роты в сводную сербскую бригаду. Логично предположить и связь его биографии с Саратовом, так как именно в «Саратовский справочный листок» он направил свои записки для публикации. Эти записки отличает сочетание почти математической точности в сообщениях о количестве орудий и расположении войск с картинностью описаний природы. Военный стиль реляций неожиданно сменяется проникновенным лиризмом: «Прекрасную, очаровательную картину представлял наш лагерь. Огоньки по всей линии, оклики часовых, и у нас на ба-

1Коровин Е.Д. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1876. 14 августа.

№172.

124

тарее ряд грозных пушек, сурово поглядывающих в неприятельскую сторону, веселый разговор и группа офицеров, полуосвещенная догорающим пламенем костра… Грустно было порой думать, что назавтра мы многих не досчитаемся в наших ротах»1. Эти размышления через несколько страниц сменяют сцены боя: «Бой разгорелся не на шутку. Неумолкаемая пальба, крики, стук оружия, ржание лошадей – все это смешивалось в каком-то диком хаосе»2. Серафимович ни на минуту не усомнился в правоте предпринятого дела, сохраняя восхищение подвигом русских добровольцев: «Чудную картину представляет наше столь разнообразное войско, соединенное одной мыслью – не уступить ни одного шагу, ни одного клочка земли»3.

Записки Н. Серафимовича заканчиваются описанием ранения и контузии в сражении и кратким упоминанием о нахождении в Топчидерском госпитале. Именно в госпитале и появилось время для того, чтобы придать заметкам из записной книжки определенную форму и единство с целью отправить их в Россию для публикации: «Скажу только, что воздух и лечение так поправили меня, что я, весь сидя в подушках, правой здоровой рукой в состоянии выводить те каракульки, которые вы теперь читаете. Пока, до свидания. Сейчас прибывший вестовой в город объявил, что турки отступили и бежали в Катун, очистив всю территорию от монастыря св. Стефана до Моравы. Дай Бог! Слава сербскому и русскому оружию! Ура, слава и живио! Да здравствуют братья славяне!..»4

Следует отдельно отметить незавершенный, порой отрывочный характер записок саратовских добровольцев. Даже самый подробный и объемный текст, написанный Н.П. Горизонтовым, не закончен. В том виде, в котором он был опубликован в «Саратовском справочном листке», он не соответствует своему названию «Заметки по пути в Сербию и обратно», так как замысел довести изложение до возвращения в Россию не удалось реализовать. Записки Горизонтова завершаются описанием благополучного выполнения возложенной на него миссии по доставке иконы Казанской Божией Матери генералу М.Г. Черняеву, а также настроений в Тимокско-Моравской армии и в ее штабе. Последние страницы записок передают атмосферу всеобщей взволнованности накануне предстоящего Джуниского сражения: «Разом все поднялось в Делиграде и поехало на Джунис.

1 Серафимович Н. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1876. 25 сентября. № 204.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же.

125

Я умылся, взял дары и побежал тоже на Джунис»1. Но и сама незавершенность, отрывочность записок является характерной чертой живого и неповторимого образа героической эпохи русского добровольческого движения в Сербии. Содержание записок саратовских добровольцев в целом дает яркую, правдивую и неоднозначную характеристику общественных настроений в России и роли добровольческого движения 1876 г. в качестве предыстории Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Тексты записок саратовских добровольцев – участников Серботурецкой войны 1876 г. воспроизводятся по их первой публикации в газете «Саратовский справочный листок». Орфография текстов приведена в соответствие с современными нормами, пунктуация приближена к современной, но сохраняются индивидуальные особенности языка авторов, а также характерные для эпохи лексические формы. Исторические комментарии обозначены в тексте арабскими цифрами, имеют сплошную нумерацию по каждому из публикуемых текстов и помещены в конце издания.

1Горизонтов Н.П. Указ. соч. // Саратовский справочный листок. 1877. 18 июня.

№127.

н.п. гОриЗОнтОВ

путеВые ЗАМетКи пО пути

ВСербиЮ и ОбрАтнО

Впрошлом 1875 году, в октябре месяце, читая воззвание сербского митрополита Михаила о помощи братьям-славянам, герцеговинцам и боснийцам1, восставшим против турецкой власти, я, живо сочувствуя им, стал собирать в пользу их в своем приходе2, и на мой зов прихожане друг перед другом спешили нести в церковь – кто что мог. Восстание в нынешнем году3 разгоралось все более и более, и наконец Сербия объявила Турции войну. Пожертвования полились4 со всех концов Руси еще сильнее; поехали и добровольцы5. Не мог и я относиться холоднокровно к совершающимся событиям, – к событиям, которым суждено, может быть, окончить тот вековой вопрос, разрешения которого так давно желает русский народ. Читая газеты,

вособенности «Новое время»6, которое более всех кажется, старалось

впользу славянского движения, в конце августа нынешнего года я решился сам поехать в Сербию и таким образом на деле оказать посильную помощь. С этой целью, не говоря никому ни слова, я поехал

вСаратов и хотел взять себе из консистории билет для поклонения св. местам в Иерусалиме, думая, что прямо в Сербию мне ехать не позволят; но когда я пришел к Владыке7, то перед его чисто отеческим взглядом я не скрыл своего намерения и сказал прямо, что желаю ехать в Сербию помогать несчастным.

–Что же ты там будешь делать? – спросил Преосвященный.

–Буду погребать убитых, исповедовать и приобщать раненых и все, что могу делать, как священник.

Обстоятельно расспросивши обо всем, Преосвященный велел подать прошение о выдаче билета. Я подал прошение, а сам поехал домой проститься с родными и с семьей. Отец и мать благословили меня с радостью и сказали только: «Сохрани тебя Матерь Божья». Жена немного поплакала, но перенесла разлуку, как истая славянка,

127

да еще русская. Как я ни скрывал свой отъезд в Сербию, прихожане все-таки узнали и, перед самым отъездом из дому, весьма многие со слезами приходили прощаться со мной и нанесли еще 400 аршин холста и всякой всячины, прося передать все это страждущим братьям. Требы по приходу за себя исправлять я попросил одного заштатного священника.

Приехав в Саратов за билетом, слышу – консистория сгорела8. Этот случай вызвал у меня сильные опасения касательно скорого получения билета.

Получив, однако, билет, я поехал в канцелярию губернатора9, где

иполучил заграничный паспорт.

Впоследний раз, когда я был у Преосвященного, он благословил меня, как редкий отец; потом вынес богато отделанную икону Божией Матери10 и сказал: «Передайте от меня с богохранимою паствою сию икону, вместе с моим благословлением, Михаилу Григорьевичу Черняеву11». Взял я икону, поклонился доброму моему архипастырю

ипошел укладываться в дорогу. Уложил обе иконы (у меня была еще икона волонтеру Докукину от отца) в чемодан и поехал на вокзал железной дороги.

Из Саратова выехал я вечерним поездом 10 сентября. При входе в вокзал, я поражен был громадным стечением народа: до того было тесно, что носильщик пособил мне пройти в зал 1 и 2 класса. Проходя через толпу, я слышал, что говор не русский. Оказалось, что это были наши немцы-колонисты из Самарской губернии, переселяющиеся в Америку12. Сложив вещи к месту, я пошел потолкаться между немцами с целью узнать, что за причина их переселения, да еще с таких вольных степей, каковы у нас самарские степи, где жили немцы. Вокзал битком был забит колонистами: их было до 400 человек и все это глухо разговаривало и шумело. Я прислушался к разговорам. Один какой-то мещанин с рыжей бородой и довольно резким нижегородским акцентом доказывал немцу, что они напрасно переселяются в Америку.

– Поверь, что вы будете там барскими!13 Мне один знакомый говорил, что которые переселились, только горя схватили; им только

идали три дня для обзаведения, а потом какой-то из нашего же рода на 12 лет законтрактовал к себе в барщину. Поверь – горя схватите!

– Что ты мне говоришь, – сказал немец не совсем чисто по-русски, – нынче дураков мало: какая там барщина? ее там сроду не было!

– Поверь, барскими будете! – настаивает мещанин. – Которые переселились, уж просили, чтобы им позволили назад приехать в Россию, да слышно, не принимают, – говорят, коли уехали, так не надо! Потом горя хватите!

128

Яспросил немца: «Скажите, пожалуйста, что заставляет вас переселяться, – воинская повинность14, что ли?»

– А… нет, сказал немец, мы солдатчины не боимся, а земли дороги стали: своей на душу десятин 9 или 10 надо купить, а снимаем крепкую 15 р. Урожаи стали хуже, а земли дороже. Вот и надумали ехать.

– Неправда! – резко заговорила вдруг какая-то мещанка, – солдатчины боитесь…

– Поверь, ошибаетесь! – продолжал мещанин, – ведь и там в солдаты брать будут.

– А, нет! – говорит немец, – там солдаты наемные, кто хочешь нанимайся!

– Поверь, это вас обманывают, – убеждал мещанин, – и в солдаты возьмут, и барскими будете…

До самого звонка только и слышно было: «поверь – ошибаетесь», но верно, немцы крепко надумали и нисколько не убеждались словами мещанина, так душевно жалевшего их, что они будут «барскими».

В вагоне, где я сидел, так было просторно, что я мог свободно лечь

иуснуть и проспал до самого света. Проснувшись, я узнал, что мы подъезжаем к станции Сосновке15, которая живописно раскинулась по лесистой долине Хопра. Затем опять начались пашни и нигде не видно было лесу. Особенно живописную картину представляет имение Плещеева, на реке Вяшле16. Среди ветвистых деревьев виднеется на берегу реки маленькая водяная мельница, а выше по берегу из густого леса высится белая башня, назначение которой непонятно. Еще выше виднеется дом, обнесенный высокой каменной стеной, в роде какой-нибудь крепости – и все это тоже заросло лесом. Затем опять потянулись тоже поля, как и у нас. Одно только мне бросилось в глаза – это отсутствие тех курганов, которыми так богаты наши поля. Должно быть, татары мало тут гостили, а у нас в Балашовском уезде на каждом шагу попадаются различных величин татарские курганы. За Кирсановом17 стали виднеться леса, но около самой дороги, особенно с правой стороны, лес представляет довольно печальную картину: его много выгорело от железной дороги; только перед самым Тамбовом виднелся хороший лес. В Тамбове мы пересели в другие вагоны; народу прибавилось, и все только говорили о турецких жестокостях, совершаемых в Болгарии. С Козлова18 еще теснее стало в вагонах. Один молодой человек, довольно плотного сложения, сидевший против меня спросил: «Далеко ли вы, батюшка, едете?»

– В Москву, – сказал я.

– Это недалеко, а я вот так хочу прежде в Москву, а потом в Сербию, – сказал он.

Япознакомился с ним покороче. Он оказался борисоглебский дворянин Аблов, из 6-го класса гимназии, прекрасный господин. Мы

129

с ним порешили остановиться в Москве вместе. Покуда мы говорили, незаметно наступила ночь. Чем дальше мы подвигались, тем в вагонах становилось все теснее. В Ряжске19 к нам сели два словака.

–Давно ли в России? – спросил я.

–Два года вот уж ходим по Руси.

–Скоро вы выучились говорить по-русски?

–Да как сказать, – говорит словак, – в два, три месяца можно все понимать.

–Вы сами откуда родом?

–Из Венгрии.

–Ваше имя позвольте узнать?

–Иван Иванович Школьник.

–Скажите, пожалуйста, вот вы видели Россию: что, где лучше низший класс народа живет – у вас или у нас?

–Как где, – сказал словак, – есть лучше, а есть и хуже нашего. Все-таки у вас в большинстве живут лучше нашего. Где у вас земли больше, там лучше нашего, а где меньше, там хуже нашего. У вашего крестьянина есть у каждого почти лошадь и всякий скот, а у нас редко так. – У вас лучше, у вас свои родные училища, а мы назад тому два года открыли было училища, свои словацкие, а мадьяры закрыли силою, говорят: «Учитесь по-нашему!»

–Вы чем теперь занимаетесь?

–Да вот торгуем от хозяина всякой всячиной: мыло, пуговки, ленты и все такое.

–Значит, на легкую работу бросились, – заметил один мещанин.

–А что же делать? – сказал словак, – земли мало у нас, да и не свободно; вот сербы освободятся, тогда и мы начнем что-нибудь делать, может быть и у нас будет лучше.

–Послушай, милый человек: а много ли вас там живет народу-то русского… или славян что ли? – спросил мещанин.

–Нас много, да воли нет!

–Ты теперь вот по-каковски со мной говоришь, – по-своему что ль, иль по-нашему? – спросил мещанин.

–И по-своему, и по-вашему. Наш язык мало отличается от русского; вот теперь: «вода» – и по-вашему вода; «огонь» – и по-вашему огонь.

–Так… – сказал мещанин, – а земля как по-вашему?

–Земля? – так же «земля». Я говорю – много похоже.

–Ишь ты, братец мой, какая история! – сказал мещанин.

Все, бывшие в вагоне, приняли живое участие в беседе мещанина со словаком и проговорили всю ночь.

130