В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

–Э, да что там, господа! – оставим Батманова, да и только, – сказал Волков.

–Батманов! – крикнул он.

–Слушаю-с! – с пресерьезной физиономией, входя и делая руку под козырек, сказал Батманов.

–Вот что, братец! Мы пойдем ужинать, а ты, пожалуйста, покарауль вещи, и если кто войдет из подозрительных людей, ты его или попроси выйти, или попридержи до нас!

–Слушаю-с! Понимаю-с! Будьте покойны: вещи все целы будут! Поезд остановился. Мы пошли в вокзал и стали ужинать. Немного

погодя, входит и господин Турвиге.

–А вы поскорее, Турей Густафович, заказывайте себе кушанье, а то не успеете!

–Да! это верно, господа, но… мне что-то не здоровится, и я не могу есть жирных кушаний. Эй! – крикнул он половому, – позвольте мне рюмку водки!

Подали. Он выпил, и мы уже поужинали. Бьют первый звонок. Турвиге опять выпил, и мы все пошли на места. На платформе какойто шум. Слышно – о волонтерах что-то не совсем ласково отзываются. Волкова, как начальника партии, потребовали к начальнику станции. Мы, не понимая в чем дело, встревожились. Пробил второй звонок, Волкова нет. – После третьего звонка Волков вбежал к нам в вагон весь запыхавшись. «Что там такое?» – спросили все в один голос.

–Да что, – сказал он, – вы помните, господа, как я говорил Батманову, чтобы он смотрел за вещами, а он целый скандал устроил!

–Батманов! – крикнул Волков.

–Слушаю-с! – не отнимая руки от козырька, сказал Батманов.

–Ты что это сделал? Неужели ты не мог отличить порядочного человека от жулика? Ты и заграбастал его своими медвежьими лапами?

–Извините, пожалуйста, – сказал опешивший Батманов, – кондуктор говорит «пусти», да и народ говорит «мы его знаем, пусти» – я

ипустил, а то и было хотел задержать его до вас, – я его как следует было забрал!

–Ну, ну… он еще извиняется в том, что мало скандала сделал! Иди! – крикнул сердито Волков.

–Слушаю-с! – сказал, ничего не понимая, Батманов.

–Видите, в чем дело: какой-то очень порядочный и известный здешний помещик, – фамилию не упомню, – кажется, Цвенцанский, вроде этого что-то, – имея билет второго класса вошел в наш вагон

иищет место себе, но куда не взглянет, места все заняты; он и переходит с места на место, покуда этот верзила не схватил его за шиворот и держал потом, покуда мы ужинали; он пожаловался начальнику

141

станции, я извинился за Батманова, – а он еще тут извиняется, что не удержал до нас: скандал! пожалуй, скажут – «архаровцы»50 едут!..

Не доезжая верст шестьдесят до Одессы, мы уж поздно ночью сошли на станции Раздельной, где должны были четыре часа дожидаться поезда на Кишинев. В вокзале подходит ко мне молоденькая дама и, указывая на моих спутников, расхаживающих по зале, спрашивает меня: «Это волонтеры? в Сербию, должно быть, едут!» Я ей отвечал утвердительно.

–Бедняжки! – прибавила она, – как веселы, а придется им горько разочароваться там!

–Отчего так? – спросил я.

–Оттого, что там офицеров много, содержания никакого, кормят из солдатского котла; все живут на открытом воздухе! Плохо, плохо!

Ясама только еду из Сербии; хотела поступить в сестры милосердия, да там их так много, что на каждого раненого едва ли не приходится их по две – я и уехала!51 Вы тоже туда едете? вот сами увидите!

Дама уехала в Одессу, а мы занялись разговорами о Сербии. Офицеры не особенно испугались того, что придется им есть из солдатского котла: «лишь бы кормили», – говорили они. Часа через два подходит ко мне Волков и тихо говорит: «а ведь Турвиге пропал»!

–Как пропал? – спросил я.

–Да искали, искали его, – нигде нет; я так и думал, что он не доедет до Кишинева!

Погоревали все об нем, но никто не знал, куда он делся, поговорили и замолчали. – Из Одессы подошел поезд на Кишинев; мы пошли и выбрали себе места; только что разместились, как к нам в вагон влетел Турвиге и с веселым лицом стал рассказывать свои похождения.

–Видите ли, господа, я было в Одессу уехал. – Мы как сошли в Раздельной давеча, я в вокзал и вздремнул, проснулся – бьют третий звонок; я думал – это нам, и пошел в вагон первого класса: думаю – после переберусь; никого нет, – я и заснул. Подходит кондуктор и спрашивает билет; я говорю: «Он у Волкова на всех один! Я волонтер!» Меня высадили! Взяли штраф с меня, да одним словом, это удовольствие мне стоит четыре рубля; я сел на одесский поезд и теперь вот опять с вами.

Немного погодя, он захрапел, да и мы, посмеявшись немного над ним, тоже заснули.

18-го сентября, утром рано, мы приехали в Кишинев. Кишинев – большой город, но довольно грязный; ни одной улицы нет мощенной; красивых зданий в городе очень мало; базарная площадь, да и весь город напоминает Саратов, каким он был 25 лет тому назад, только в гораздо большем размере; куда ни взглянешь, везде видны оборван-

142

ные евреи, которых в Кишиневе больше половины всего населения, а другая половина делится между русскими и молдаванами, причем на долю последних приходится тоже большая часть, так что собственно русских в Кишиневе немного. – Мы остановились в довольно непривлекательной гостинице «Лондон», похожей на саратовскую гостиницу «Париж»; прислуга оборванная, босая и едва говорит по-русски. – Офицеры отправились к исправнику Иванову, агенту Славянского комитета, за получением остальных денег.

Долго я ждал своих товарищей от Иванова; наконец, часа уже в два пополудни, они явились в приятном расположении духа и говорят, что нам в Кишиневе таки придется подождать порядочно, до тех пор, пока не наберется волонтеров по крайней мере человек полтораста.

–Господа! – да кто это такой Лишен? – спросил один офицер.

–Онполковник,кажется,–сказалИванов,–иагентПетербургского славянского комитета52, на средства которого тут и формируют отряд.

–Вот он его бы и отправил; у него уже навербовано до трехсот человек; что тут он с ними делает целую неделю!

–Как что? Он учит их маршировке.

–Чего их учить, – ведь они все военные!

–Возьмитесь-ка сами – и выйдет, пожалуй, что и сами много забыли.

–Увидим! – я сейчас позову Батманова и попробую – забыл или

нет?

–Батманов тоже нашего времени; ныне и команда иная; позовите Минервина – он из молодых.

–Хорошо! Минервин! – крикнул офицер.

Вошел молодой веселый юнкер, раскланялся и спросил: «что угодно, г. поручик?»

–Вот что: извольте вам палку вместо ружья, – я хочу повторить команду.

Тот взял палку и стал во фронт.

–На пле…чо! – скомандовал офицер. Юнкер делает. Раза три офицер скомандовал, дело шло как следует.

–Патрон ску…си!53 – крикнул офицер.

–Не угодно ли вам его скусить – он нынче медный, не укусишь, – сказал, смеясь, юнкер.

Все засмеялись и стали учить новую команду. С вечерним поездом из Москвы прибыли еще 34 волонтера. На другой день из Одессы

сутренним поездом еще прибыли 30 человек, из Казани 36 человек, из Курска 12; с вечерним поездом еще ожидали из Харькова. К ночи по улицам Кишинева стали раздаваться русские песни, которые здесь мало, пожалуй, и слыхали.

143

В Кишиневе в это время стояла такая жара, что у нас такая бывает разве в июле только месяце. Тишина в городе необыкновенная; только и слышно было, что наших волонтеров, которые, правду сказать, начали скучать уже порядочно. На третий день приехала харьковская партия и человек 60 казаков, к чести которых нужно сказать, что они вели себя вообще скромнее других. На другой день пребывания нашего в Кишиневе мои спутники еще сожалели о том, что им придется дня три зря прожить, но на третий день уже не только молчали об этом, но даже стали говорить, что в Кишиневе можно пожить и подольше и отдохнуть как следует, а тогда уже и в бой и – «прости-про- щай, мать святая Русь!» День-ночь сижу, бывало, один, да беседую с евреем Оськой о религиозных вопросах, а он со мной с удовольствием всегда проводил время; но едва только заслышит шаги волонтеров, то, бывало, бежит, бедный, куда глаза глядят; но беда ему, если не успеет убежать от них: с бледным лицом стоит около печи и косится на волонтеров.

–Ты зачем здесь, жид? – закричит на него офицер.

–Я еврей, а не жид, – смиренно ответит он.

Кто-нибудь покажет ему заряженный револьвер и прямо наставляет ему в лоб. Задрожит бедный.

– Лезь в печь, жид!

С вытянутым от страха лицом он отворяет заслонку.

–Мажь сажей себе лицо! – Оська мажет.

–Лезь под койку! – лезет.

–Ползи на четвереньках по-собачьему.

Оська не хочет, но револьвер заставляет его, и ползет он прямо к двери, и бежит Оська по коридору, радуясь, что избавился от таких напастей. Нужно было думать, что Оська после этого никогда не покажется в нашу комнату; не тут-то было: через минуту веселая Оськина голова просовывается в дверь и предлагает: «не угодно ли хороших сапог господам офицерам?» – «Поди сюда!» – Оська входит – и опять начинается та же история. – Оська бросает сапоги и бежит. Но со мною он любил беседовать.

Однажды сидим мы с ним и говорим о божестве Иисуса Христа. Тихо; в комнате никого нет; офицеров я еще со вчерашнего дня не видал. Говорили, говорили и остановились, – слышим, по коридору что-то шелестит; отворяется дверь и входят к нам в комнату две молоденьких девушки: одна маленького росту и черная как смоль, другая повыше, белокурая; обе были чрезвычайно красивы, но публичная печать была видна в их лицах, хотя они и хорошо были одеты. Вошли, увидали меня и пошли было назад, но посмотрели на цифру номера и опять вошли; черная, коверкая русский язык, гортанным голосом сказала:

144

–Звинитэ! – господин русский офицер вчора говорил нам: придите у 23 номер; сорочка у офицер бела, комир мереженый, – прыдите у дванадцать часов; тэпэр 12 час – мы приходим – офицер нет, а сидит русский ксенз – офицер над намы смеялся, звинитэ, мы уходим.

–Кто вы такая будете? – спросил я черную.

–Что мне врать! – серьезно со вздохом сказала она – я еврейка, публичная девушка.

–Сколько вам лет?

–Шестнадцатый год идет.

–И мать есть у вас?

–Отец есть, а матери нет.

–Давно ли вы такой стали?

–Прошлый год о Рождестве я продала себя.

Я покачал головою.

–Что господин русский ксенз54 качает головой? – спросила она.

–Я потому качаю головою, – сказал я, – что вы еще дитя, а уже дошли до такого жалкого и гибельного разврата.

–Нет, я не дитя, – вот на прошлой неделе сама мать приводила нашей (помнишь, Надя! – сказала она подруге) свою родную дочь одиннадцати годов, – так то дитя!.. так… маленькая… а я большая!.. Хозяйка побоялась полиции взять ее к себе!

–А вы кто? – спросил я белокурую.

–Я полька, мне семнадцать лет. Я благородная, из Подольской губернии; меня один помещик поляк хотел замуж взять и обманул – и вот я уже два года проклинаю его, негодяя; он довел меня до этого!..

Видимо было, что они мне все говорили откровенно и еще бы больше говорили, лишь бы дождаться офицеров; но они не явились, и еврейка с полькой ушли; ушел за ними и Оська. Провожая, он сделал им какую-то каверзу, кажется, сорвал шляпки с них, за что они порядочно его поругали. – Немного погодя Оська опять вошел.

–Осип! ведь кажется, евреи строго относятся к таким личностям из их рода? – спросил я его.

–О!.. было время когда-то, – сказал он, – а теперь нет! Тут такой разврат – что и… Боже сохрани!.. И еврейки, и польки, и болгарки, и немки, и гречанки, да и всякого сброда много. – Оська при этом махнул рукой, плюнул и ушел.

Я позвонил; входит босой и бледный слуга с добродушным лицом, молдаванин Афанасий; я ему велел принести самовар. Минут через пять с самоваром входит здоровая и чрезвычайно красивая белокурая лет семнадцати женщина, тоже босая. – Я велел ей принести хлеба. Она вся покраснела, пробормотала мне что-то бог знает на каком языке и ушла. Входит Афанасий.

145

–Вам что угодно, батюшка? – спросил он, – вы что-то приказывали моей жене сейчас, а она по-русски ничего не знает, хоть сама и русская.

–Как русская? – спросил я.

–Да она казачка. Тут когда-то были казаки на границе; отца ее убили на сражении, мать давно умерла, и Арина-то (моя жена) и осталась маленькой и воспиталась в селе у молдаван, да по-молдавски только

иумеет говорить. Я ведь и сам дворянин из молдаван, да меня обидели худые люди, – прибавил он с горечью, – был я потом и управляющим, и так обсчитали меня, а теперь уж здесь служу. Я прошлый год на Арине женился; мы с ней живем хорошо, да бедны уж мы очень.

Входит какой-то высокий, плотный господин, черный, угрястый,

итак окинул меня своими неприятными черными глазами, что мне даже как-то жутко стало, – не поздоровался, ничего не сказал, повернулся и ушел.

–Кто это? – спросил я Афанасия.

–Это адвокат, грек Муттафус.

–Афанасий! – кричит через коридор Муттафус, – сходи в лавку. – Афанасий ушел. Немного погодя, в коридоре поднялся ужасный шум и крик; слышатся угрозы сломать какую-то дверь. Я вышел. В коридоре уже никого нет, кроме одного с башкирским типом лица, с Георгиевским крестом55 на широчайшей груди солдата, который подошел ко мне и просит благословить его в какое-то сражение. – «Разражу!» – закричал он и заскрипел зубами, повернул белками глаз и показал при этом такой кулачище, какого я никогда не видывал. – Передо мной стоял русский силач, в полном смысле этого слова; хотя он был и не высокого роста, но грудь, плечи, руки, да и все в нем показывало, что он обладает неимоверной силой, я сроду не видывал людей такого крепкого сложения. Но этот силач – башкир, как его звали, как видно, был в арьергарде56 только; за дверью слышны были крик и плач. Башкир распахнул дверь, я вошел – и глазам моим представилась следующая картина. Арина стоит красивая, как розан, и плачет; Афанасий стоит на коленях перед волонтерами; грек Муттафус, у которого левая щека как не была угряста, а носила на себе ясный отпечаток сильной пощечины, тоже стоял на коленях перед Ариной; человек шесть волонтеров казанской партии, в красных рубахах, с засученными рукавами, стояли около грека и угрожали убить его, если он не выпросит у Арины прощения; дуло громадного револьвера было направлено прямо на грудь ему, – грек дрожит, бормочет что-то Арине и кланяется ей в ноги. Арина машет руками, плачет и тоже говорит, не знаю что. Когда я вошел, она начала меня просить о чем-то; Афанасий перевел мне, что она просит освободить

146

ее и что она прощает. Я ее вывел, и она тут же ушла в свою комнату, заперлась и стала рыдать на весь дом. Волонтеры потрепали еще немного грека и разошлись. Муттафус тут же выехал из гостиницы. Афанасий пришел ко мне, упал мне в ноги и не знаю за что стал благодарить меня. Я попросил его рассказать мне – что и как случилась.

–Видите, в чем дело, – сказал Афанасий, – вы помните, Муттафус позвал меня и послал в лавку, я пошел, а он потом велел Арине принести воды; она ему налила графин воды и подает ему в дверь, а он и говорит: «Невежа! не умеешь подать! поставь на стол», она понесла на стол, а он дверь запер, потом схватил ее, да и хочет насильничать; она кричать, а я уж прибыл из лавки; стучу в дверь, кричу «отопри» – он не отпирает; волонтеры услыхали и выскочили: один как стукнет кулаком в дверь – она затрещала; Муттафус отпер; входим – Арина плачет и рассказала мне, а я волонтерам, они его как начали кулаками, так он два раза падал; один его так по щеке ударил, что даже страсть!.. А потом вынули этот револьвер, да и давай им грозить.

–Да ты-то зачем стоял на коленях? – спросил я.

–А боялся, как бы они его не убили, я и стал просить за него; они его пожалели и велели только просить у Арины прощение; он кланялся в ноги ей.

–Ступай, успокой ее, – сказал я.

–О!.. она уж теперь смеется и все говорит: «вот так русские! дай Бог им здоровья» – Из русских ее, грех сказать, никто не обидел, а вот греки, румыны – так часто обижают ее бедную; русский народ хороший! – Афанасий ушел.

Немного спустя времени входит Волков; лицо у него было довольно бледное.

–Вы еще не знаете, батюшка, – ведь наши-то поляки поссорились между собой и даже потолкали порядочно друг друга; упрекают друг друга всякой всячиной, а ведь сегодня они в своем костеле причащались, и их ксендз не особенно, должно быть, ласково принял как добровольцев.

–Когда же мы поедем-то? – спросил я, – ведь ныне уже четвертый день, как мы время напрасно теряем; неужели вам не надоела такая жизнь?

–Вот что скажет Иванов; без него мы сами ничего не сделаем. –

Ясейчас еду к нему; поедемте со мной.

Через полчаса мы были у Иванова. Это небольшого роста и не особенно представительной наружности, лет пятидесяти, человек; он родом из болгар с университетским образованием. – Когда я спросил его, почему он до сих пор держит здесь волонтеров, он мне сказал: «да кто их тут держит! они надоели мне хуже горькой редьки!»

147

–Так нельзя ли нам завтра ехать? – спросил Волков.

–Сделайте одолжение, – сказал Иванов, – да не оставляйте, пожалуйста, никого здесь, а то вот прошлая партия оставила четырнадцать человек, кутилы страшные! Зачем их и из Москвы-то таких отправляют? что от такого будет толку и в бою-то, хоть он и солдат! – Ничего ровно! Посмотрите вот! – он отворил дверь в переднюю, где стояло человек пять оборванцев. – Ну, вот!.. Что вы пришли?

–Сделайте милость, ваше благородие, отправьте нас с этой партией.

–Давно вы в Кишиневе?

–Да вот близ трех недель маячимся.

–Вот видите – каковы! Иных раза три собирались отправлять; напьется пьян и проспит! Хорошо, завтра собирайтесь! А теперь ступайте.

–Ваше благородие, дайте нам на сапоги, – мы без сапог.

–Как!.. – вскричал Иванов, – да где же у вас сапоги? На вас вчера были новые, – уже успели пропить! Пошли! я вас оправлю по этапу, куда следует.

–Как угодно, а мы было всей душой хотим ехать, – нам дома делать нечего!

–Ну, вот, что с такими делать! вот и одевайте их. Не возьмет ли кто из вас, господа, их! Я на проезд денег дам на них. – Но начальники партий отказались наотрез, сказавши, что и со своими-то такими они насилу управляются. Иванов разменял нам кредитные билеты на турецкие золотые лиры57, и порешили завтра утром непременно выехать.

Когда мы стали уходить от Ивана Степановича Иванова, он просил меня остаться у него на полчаса.

–Пришлите мне, – сказал он, – из Кладова58 письмо и уведомьте, пожалуйста, как вы доедете; да вот вам письмо к Черняеву и кланяйтесь ему от меня; я с ним лично знаком и в Болгарии вместе с ним был, да не удалось там восстание сделать, а старались было.

–Отчего же не удалось?

–Народ слишком запуган турками. Мы думали, что как только перейдем сербскую границу и явимся в Болгарию, так болгары все восстанут – как один человек, а вышло не так: придем в село, созовем народ, раздадим немного денег, рублей 100, и ружей 30 или 40, – ну как тут и в самом деле воевать с таким ничтожным оружием? А его мало было, в иных местах действительно восстали, но турки накрыли

ивсех перерезали, а мы отступили к Сербии, там и невозможно было разгореться восстанию при подобных условиях. Прощайте, пишите из Кладова!

148

Я уехал.

Вечером мы собрались, в числе 152 человек, в соборе и отслужили молебен, после которого священник отец Василевский сказал добровольцам прекрасное теплое слово на прощание с нами; три раза офицеры подходили к нему и хотели заплатить за молебен, но он так и не взял.

Рано утром 22 сентября, мы выехали из Кишинева на Яссы. Хотя от Кишинева до Ясс всего 100 верст – и притом по железной дороге, соединяющей теперь оба этих города, – недолго было ехать; но мы ехали до самого вечера. Местность чрезвычайно гористая, а рельсы положены, должно быть, на скорую руку; наши вагоны постоянно наклонялись то в ту, то в другую сторону; в иных местах ехали не более 5 верст в час. Часа в 2 пополудни мы подъехали к нашей таможне. Это большой трехэтажный каменный дом, на котором развевается русский флаг; при доме несколько служб, тоже красиво построенных. Таможенные чиновники нас приняли ласково, осмотрели паспорта, дали нам несколько благоразумных советов, как нам лучше проехать по Румынии, а вещи и чемоданы наши не смотрели. Часа в три мы переехали Прут59, одна половина наша, а другая румынская. Когда заехали на середину большого моста, то мы все скинули шапки и стали молиться, смотря на родную, святую Россию. Многим действительно и не довелось ее увидать, и они молились на родной земле в последний раз.

В румынской таможне нас встретил г. Кешко, двоюродный брат сербской княгини Наталии60, добровольно взявший на себя труд помогать всем русским добровольцам. Он действительно нам много пособил, потому что из нас никто по-румынски говорить не умел. Вещей, правда в таможне почти не осматривали, но все вещи взвесили и какие из них были больше 25 фунтов, за те мы немало заплатили денег. Румынская таможня не велика; одноэтажный каменный домик, около которого встретилось человек 50 оборванных румынских солдат, над которыми добровольцы тихонько подтрунивали. Подали вагоны; разместились кое-как; пробили звонки; совсем бы ехать, но вышла какая-то остановка, мы взглянули и видим: двое румын насилу тащат из-под вагона какого-то в синий поддевке волонтера из курской партии; он был сильно пьян и изволил отдыхать под вагоном на рельсах; вытащить его вытащили, а довести в вагон не могут: тяжел оказался для двоих молдаван, потребовались еще двое – и вчетвером они его уже усадили кое-как в вагон. При виде этой безобразной картины, все волонтеры вознегодовали на этого невежу, так отрекомендовавшегося на первой версте чужого государства, в особенности г. Янкович, начальник курской партии, прекрасный молодой чело-

149

век, мировой судья и богатый человек (он, как родом серб, ехал помогать своим братьям) до того вознегодовал на пьяного волонтера, что хотел его или строго наказать, или отослать обратно в Россию; но его кое-как уговорили, и он успокоился.

От Прута до Ясс всего 20 верст, и мы скоро доехали. – Яссы очень красивый город: высокие дома и позолоченные главы некоторых церквей произвели на нас приятное впечатление. Когда мы приехали в Яссы, нас там встретил агент Московского славянского комитета, какой-то болгарин, едва говорящий по-русски; он только и мог нам сказать, чтобы мы ехали в гостиницу, известную под именем «Молдавия», а кроме этого, с ним почти нельзя было ничего и говорить; мы больше все объяснялись на французском и немецком языках, на которых в Румынии почти все говорят, кроме разве самого простого класса людей.

Народу из города привалило смотреть русских волонтеров види- мо-невидимо. Мы все спокойно расположились на платформе вокзала. Бедненько мы были одеты сравнительно с праздным городским населением, но нам, как дорожным людям, да еще волонтерам, это извинительно было. Одеты были мы кто в чем попало, только курская партия была одета вся в синие суконные поддевки, да самарская в серые солдатские шинели, а остальные партии были в самой разнохарактерной одежде. Румыны весьма бесцеремонно нас оглядывали с ног до головы; кто любовался, смотря на громадную фигуру Батманова или башкира-силача; кто указывал на свежего восемнадцатилетнего юнкера, а кто качал головой, указывая на седого, как лунь, старика фельдфебеля, у которого вся грудь была в медалях и крестах и который поступил в службу в 1822 году при императоре Александре I61, 26 лет от роду, как значилась в его указе об отставке. – Какой-то господин в шляпе и плаще, лет пятидесяти и совершенно без бороды, подходит ко мне и чистым русским языком спрашивает: «сколько здесь волонтеров, позвольте узнать?» Я ему сказал, что 152 человека.

–А вы кто будете? – спросил я его.

–Я из Тамбовской губернии; живу здесь вот уже 35 лет безвыездно и скучаю по родной сторонушке.

–Да кто ж вам велит здесь жить? Ехали бы в Россию.

–Я скопец; нас тогда выселил Николай I62, и мы…

–Извольте осторожней говорить, – грозно сказал Батманов, – про Его Величество, блаженной памяти, Николая Павловича! – Знайте, милостивый государь, – я ему прослужил более 25 лет верой и правдой, за что милостиво награжден был от Его Величества вот чем (и он указал на кресты свои и медали), а вы, стало, были хороши – коли вас

150