В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

поступить в волонтеры; поэтому я обратился к ним со следующими словами:

– Братие добровольцы! Еще пройдет несколько дней – и мы должны будем вступить в битву с давним врагом нашей православной веры, врагом, давно уже и жестоко угнетающим единокровных и единоверных братьев наших славян! Далеко уже теперь от нас родимая наша Святая Русь, но она молится теперь о том, чтобы Господь даровал нам победу, и с жадностью читает известия с поля битвы! Земля, на которой мы стоим, и воды сей быстротекущей славянской реки Дуная не в первый раз видит русский славный народ; они несколько раз были свидетелями того, как смел и тверд в бою и как добродушен после боя за свободу своих братьев православный русский воин! Не посрамим же и мы, братие, чести и имени русского! А Господь за святое сие дело сподобит царство небесного и причтет к лику мучеников всех, кому Он судил положить душу свою за други своя!

Едва я кончил, как громкое «ура» раздалось по воздуху. Живанович и все сербы кричали: «Живио русскому народу, Белому Царь Русскому Александру, живио!» Поднялись на воздух шапки платки. Не прекращались и пушечные выстрелы. Мы вошли на пароход, приняли подмостки, и пароход начал отчаливать. «Господа! Сюда! Боже царя храни петь!» – сказал кто-то. Офицеры собрались в кучку. Я задал тон. «Шапки долой!» – громко закричал отставной штаб-ротмистр Федоровский. В один момент и на барже, и на пароходе шапки были сняты, даже деревянные англичане до сих пор безмолвно стоявшие на трапе и спокойно смотревшие на все происходившее, и те сняли свои оригинальные шляпы. Колеса парохода начали плескать водой. Раздалось стройное и сильное пение нашего народного гимна, который повторили два раза. Торжественна была для нас эта минута! Мне кажется, если бы в это время нас повели в бой, то никто бы цел из него не вернулся. Когда окончили пение, пароход уже шел ровным и сильным ходом. Не отставали от нас и солдаты на барже, – там шло дело еще стройнее нашего; дружно неслась по воде любимая их песня:

Мать Россия, Мать Россия! Всему свету голова!

Долго, пока мы скрылись из виду, сербы махали нам платками и кричали «живио». Было 7 часов утра. Мы въезжали в Дунайские Ворота106, то есть то место, где Дунай пробил себе русло между высокими отрогами карпатских и балканских гор, которые высокими стенами сажень в 70 и выше как будто сдавили эту могучую реку. Меня капитан парохода пригласил на трап. Картины одна другой ве-

171

личественнее сменялись постоянно: то чистые, белые мраморные, то серые гранитные скалы отвесно стояли прямо над водой; в иных местах часто мрамор был разноцветный, как будто кто нарочно наложил слой разных – темно-розового, белого и черного – цветов, а потом вырезал ножом место для Дуная. На одной скале красиво высечена рама, а в раме этой тоже высечены латинские слова, которые разобрать было невозможно, отчасти потому, что было довольно далеко, а отчасти потому, что рыбаки, разводя свои костры, закоптили надпись. По обоим берегам часто видны были развалины римских крепостей107; все они не велики, но видно, что крепко были построены из какого-то дикого известняка. В одном месте, саженях в 4 от берега, черная гранитная глыба, как чудовище какое, вылезло из воды сажени на полторы, и видно было, что когда-то с нее переброшен был мост на берег в крепость.

–Там, за стеной этой крепости, – сказал капитан парохода, – в скале есть пещера, в которой свободно могут поместиться 30 всадников.

Вершина этих скал, глубокие ущелья и более отлогие места гор все покрыты прекрасным, густым лесом, который строго охраняется самой природой, потому что к нему и подойти никак невозможно. Дунай в этих местах вообще узок и быстр, в иных местах не более 50 саженей ширины, но здесь уже он кипел, и пароход с трудом продвигался. Видя, что я не насмотрюсь на дикие картины природы, капитан парохода сказал:

–А какая здесь охота, г. попе! дикие сайгаки, медведи, кабаны… много, много!

–Да, есть где и водиться им, – сказал я.

–А туда далее, – и он показал рукой на сербский берег, – большой, темный лес, кабанов много!

Дунай я себе представлял оживленною рекою, так сказать, артерией Средней Европы, но ошибся: наша Волга гораздо оживленнее Дуная. От самой Оршовы до Белграда мы встретили один только пароход; с семи часов утра до четырех пополудни мы, проехавши не менее 150 верст, видели на сербском берегу один только городок Милановац108 с 800 жителями, а кроме этого ни одной деревушке даже не видали. В Добре109, местечке, тоже 800 жителей, пароход остановился и здесь на берегу около леса добровольцев угощали жаренной целиком бараниной, хлебом белым и водкою; разошлось 18 целых баранов, 450 небольших хлебов и 3 ведра водки. Во время обеда я сидел на трапе; не далеко от меня сидели англичанин с двумя англичанками; все они принадлежали Обществу Красного Креста110, о чем свидетельствовали суконные белые перевязки с красным крестиком на левой руке. Кавалер на вид истый англичанин: рыжий, с серыми

172

неподвижными глазами; две дамы его англичанки были совершенно противоположны одна другой: одна из них была тонкая, высокая, белокурая и почти без зубов, хотя на вид ей было не более 35 лет; другая же была напротив толстая, низенькая, черная и с зубами редкой величины. Уходя в свою каюту, они передали мне через капитана парохода свое расположение за то, что я доставил им удовольствие воочию видеть, с какою глубокую верою русские молятся Богу; потом прибавили, что они иначе представляли себе русского священника, чуть ли не медведем каким; затем ни с того, ни с сего, прибавили, что вообще хорош характер русского человека. В ответ им на это кто-то из наших сказал: конечно, несравненно лучше английского, что они, смеясь, подтвердили кивком головы.

Стало смеркаться, а «Дунайские Ворота» все еще продолжались, хотя капитан парохода и говорил, что скоро Дунай будет шире и тише и будут попадаться города и села, особенно на австрийском берегу; но наступила ночь, а мы все еще не выехали из Ворот.

Ночь мы провели беспокойно; теснота была страшная; спали и сидя, и полулежа, и на полу, и на столах, и на ступеньках лестницы, и везде, где только можно было скрыться от ночной сырости.

–Боже мой! – кричал кто-то, – что бы им другой пароход прислать! и прошлую ночь не спали и теперь вот не придется!

–А где бы они тебе взяли другой пароход? Говорят, «Делиград» единственный пароход во всей Сербии; кроме этого, капитан говорил, ни купеческого, ни общественного нет! А еще едешь, брат, на позицию… там не то увидишь! а это еще рай!

–Что и говорить! – отвечал первый, – на позицию… бац! – и нет тебя! Или ты, разгорячившись, ничего не будешь сознавать… А это что! кисни… как соленый огурец!

Солнце еще не всходило, как я проснулся. Капитан сидел уже на трапе; я поздоровался с ним. Он указал на берег. «Вон Белград,

г.попе!» – сказал он. Я взглянул. Дунай пред моими глазами был совершенно не тот, какой мы видели до сих пор; против Белграда он так же широк, как и Волга под Саратовом. С Дуная виднелась одна только Белградская крепость, а через крепость видны были только три-четыре каланчи турецких мечетей и красивая колокольня Белградского собора. Тут же с правой стороны впадает в Дунай Сава111, река быстрая и глубокая, шириной около 300 сажень. При впадении Савы в Дунай образуется острый угол, на востряке которого на высоком бугру, сажень в 15 высоты, построена очень хорошая, по отзывам наших офицеров, крепость; затем по правому берегу Савы расположена лучшая часть города, а по Дунаю виднелась постройка довольно плохая. В верстах 7 от Белграда через долины

173

Савы на высоком берегу выше по Дунаю виднеется город австрийских сербов – Землин112.

Все добровольцы высыпали наверх. Было около 7 часов утра; на стенах крепости стояло много сербов; видно было, что они знали о нашем приезде: когда мы поравнялись с крепостью, там один какойто мальчик, махая шапкой, закричал: «Русс! Живио!..» Мы загремели «ура!» – да какое ура-то – как есть изо всей русской груди! Нам хотелось засвидетельствовать сербам свою любовь к ним и желание пособить им. Но кроме этого мальчика, нам никто не ответил. Пароход стал поворачивать в Саву; на берегу около пристани стояла огромная толпа народа, между которым заметно было много личностей, очень хорошо одетых; все это множество праздного народа спокойно оглядывало нас. Добровольцы не утерпели и грянули «ура!» Но одно только эхо, отзывавшееся где-то далеко на воде, и ответило нам. Пароход стал приставать. С баржи опять крикнули «ура!» и опять никто не ответил.

–Молчите, ребята! – закричал ротмистр Федоровский, – разве вы не видите! это не сербы, а немцы!

Добровольцы тихо стали сходить на берег, неся свои котомки. Мне как-то не ловко даже стало от такого холодного приема сербов: они взглядами как будто говорили: «зачем это вас принесло?» Мы с Волковым остались в каюте до тех пор, пока все разошлись. Какой-то полицейский чиновник пригласил солдат и бедных офицеров, если угодно, в казармы, а кто имеет средства – по гостиницам. Какой-то господин раздал каждому из нас по брошюрке, где подробно описаны цены белградских гостиниц, кушаний и пр. на русском, сербском и немецком языках. Пошли и мы в гостиницу с Волковым. Вещей у нас

сним было довольно, самим нести которые не было почти возможности; солдаты ушли в казармы. Мы спрашиваем извозчика, – нет.

–Послушайте! где бы нам извозчика взять?

–У нас мало извозчиков! Двенадцать на весь Белград. Теперь нема! Спасибо, Батманов догадался и вернулся к нам. Подходим к од-

ной гостинице; нас встретил слуга еще у дверей и сказал, что комнат нет – все заняты! Мы в другую – и там нет! Мы в третью – и там нет! Мы сели в зале и велели подать чаю. Разделись. Слуга, увидавший Станиславский крест113 на Волкове и видя, что мы не бедно одеты и аккуратно заплатили, сколько он спросил, сказал нам, что для нас комната будет, чему мы очень обрадовались. Вошли в номер. Ничего – чистенько; к нам вошел русский в сербской форме офицер, довольно бравый и веселый господин.

– Вы только приехали, господа? – сказал он, – имею честь представиться – поручик Сальков. Я уже здесь три месяца на службе; был

174

в делах, а теперь в отпуску, для поправления здоровья, которое уже, впрочем, никогда и не расстраивалось, – прибавил он с улыбкою.

–Скажите, пожалуйста, мы насилу нашли номер в гостинице: в трех были; неужели все русскими заняты?

–Пустяки! Здесь, например, и половины номеров не заняты. Они нашего брата не любят, – пускать бояться! – Эй, поди сюда! – вскричал он проходившей служанке, лет 35, в буклях, имевшей жалкое выражение лица, и без того некрасивого. – Скажи! как тебя русский обидел?

Служанка начала плакать и рассказывать, как ее какой-то Голубев схватил за руку, швырнул с лестницы и вывихнул ей руку. С тех пор она боится русских.

–Ну, пошла вон! – сказал Сальков, смеясь, – больше тебя не нужно! Но она все продолжала жаловаться Волкову, принимая его за на-

чальника над Голубевым.

–Глупа, как пробка! – продолжал Сальков, – и к тому же стара, никуда не годится! как ее и не бить-то! Пошла вон! – Служанка ушла.

–И в какую бы вы в гостиницу ни зашли, – сказал Сальков, – все та же история; наш брат не любит церемониться114!

Вошли Сурин, Кулеш и Савастьянов.

–Скажите, пожалуйста, – спросили они, – полагается ли содержание какое офицерам! Ведь мы без гроша!

–Как же! полагается! Я приехал еще в начале войны: офицеров нет, рады были нам, и заключили мы с правительством условия такого рода: они нам обязаны платить ежемесячно по 25 дукатов (90 р.),

амы со своей стороны обязаны служить до окончания войны; ну, а теперь, когда нашего брата набралось хоть в ряды станови, так они отсылают уж прямо к Черняеву и там, кажется, дают только по 7 дукатов в месяц, а больше ничего.

–Ну нет! мы тоже условия заключим, а иначе уедем назад; на таком содержании жить нельзя!

–Не угодно ли, господа, посмотреть героя Протопопова, – сказал Сальков, – он сидит у меня в комнате.

Мы вошли к нему в номер.

Сальков начал показывать ордена. Вот это он получил за хивинский поход115; вот это за Франко-прусскую войну116 (он был с гарибальдийцами117), вот это за войну против карлистов118, а это вот здесь получил Таковский крест119 за дело под Мрамором120. Бедовая голова! В левой ноге семь ран, из-за чего он немного волочит ее, отчего кажется довольно интересным.

Но героя самого нам рассмотреть не удалось: он храпел, весь закутанный одеялом; только и видели мы черные стриженные волосы пополам с пухом.

175

–Вы, господа, об этом меньше говорите: он наработал здесь скандалов и его ищут. Его и с позиции-то попросили уехать, потому что он не может жить спокойно; в деле молодец, а без дела на иную стать молодец… На днях он в министерстве часового было убил!

Я спросил кельнера, где живет митрополит и когда он принимает. Оказалось, что он живет недалеко от той гостиницы, где я остановился, а принимает он во всякое время. Недолго думая, я оделся и пошел

кмитрополиту Михаилу.

–Где дом митрополита? – спросил я проходившего сербы.

–А вон, против собора самого!

Яподошел к большому в два этажа каменному дому казенной архитектуры.

– Здесь митрополит живет? – спросил я привратника, чисто одетого, лет 50-ти.

– Здесь! пожалуйте за мной! – Он повел меня по лестнице наверх. – Пожалуйте вот в эту дверь, это его кабинет.

– Да вы доложите! – сказал я.

– Не надо: ступайте прямо!

Явошел в комнату, очень просто меблированную. Митрополит сидел на маленькой софе; когда я вошел, он встал и ласково подошел ко мне. Я увидел перед собой маленького роста, лет 48 человека, свежего, бодрого и веселого; лицо у него было чистое и правильное; серые глаза его светились недюжинным умом и добротою; кудрявые светло-русые волосы не всю голову покрывали, оставляя большую ото лба и до темени лысину. Одет он был очень просто.

– Откуда вы? – спросил он меня весело.

– Из Саратова, ваше высокопреосвященство! – Я отрекомендовался.

– Садитесь, садитесь, пожалуйста! Боже! какую даль проехали! Ну, что, как в России? собираются ли пожертвования?

– Благодаря Высочайшему разрешению и благословению нашего епископа, пожертвования у нас в губернии собираются с успехом121, да и духовенство наше до нельзя горячо приняло участие в этом деле. – Позвольте вам, высокопреосвященство, передать глубочайшее почтение от его преосвященства, саратовского епископа Тихона.

– Очень благодарен, очень благодарен его преосвященству! Я с ним познакомился, когда был в Петрограде122. Благодарю!.. Благодарим мы и всю Россию! Конечно, мы ждали, по обычаю, от нее помощи, но не такой великой, какую получили и получаем. А нам все-таки трудно и скоро будет невозможно вести одним войну, если Россия не вступится вооруженною силою. Теперь Англия хлопочет о шестимесячном перемирии, надеясь, что во время зимы она успеет составить

176

коалицию в Европе против России. Что же? Вы у нас побудете, или в армию поедете?

Яего попросил, чтобы он дал мне дело потрудиться в армии, где больше русских.

– Не желаете ли послужить в Ибарской армии – главным священником при штабе генерала Новоселова123? Там теперь русских много,

акстати на днях мы туда отправляем певчих и церковь, присланную из Москвы; да мы хотим кое-какие вещи дорогие оставить, – жалко!

Япоблагодарил его и изъявил свое согласие.

Вошел молоденький, лет 20, русский офицер, подошел под благословение и спросил, нет ли ему письма из России?

–Есть, есть! – ответил митрополит, – ведь вы кажется, NN? так! есть – и с деньгами даже. Зачем это вы просите денег из России? ведь ваших у меня лежат 300 рублей.

–Те пусть лежат на всякий случай, а это на расход, а то у меня только 500 рублей в кармане осталось.

Офицер ушел. Входит другой офицер и просит принять на сохранение 200 рублей, «а если убьют меня, то бедным раздайте!»

Митрополит Михаил выдал расписку в получении денег, и он ушел. Я стал прощаться с ним. Входит священник, лет 40, с умным и приятным лицом, и стал докладывать о чем-то митрополиту.

–Вы еще не знакомы? – спросил митрополит, – придворный протоиерей Яков Павлович! Мы познакомились.

–Нет ли у нас где помещения для гостя, русского батюшки? – спросил его митрополит. Тот покачал головою и сказал, что все и везде занято! – Но я отказался, поблагодарив за беспокойство; и сказал, что у меня уже есть квартира.

Когда мы выходили, в коридоре упали в ноги митрополиту две оборванных женщины; у одной на руках был ребенок. Это были жены болгарских священников; они со слезами рассказали, как 29 июня, в Петров день, турки ворвались к ним в село, повесили их мужей, у одной сына убили, а у другой сын убежал неизвестно куда, а дочь взяли

ссобой в плен турки; с ней сделался обморок; когда она пришла в себя, то дом ее уже был сожжен, и она осталось в чем есть – и обе просят пособить им. Митрополит Михаил велел отвести им помещение. Мы с Павловичем ушли. На лестнице, какой-то господин, весьма хорошо одетый, холодно поздоровался с Павловичем, идя к митрополиту, а на меня как-то многозначительно посмотрел.

–Кто это такой?

–Это министр народного просвещения124.

–Зачем это он?

–Он часто приезжает советоваться с митрополитом. – Да когда это вы приехали? Ведь я ныне на пристани был. Я по обязанности

177

встречаю всех русских: нас не особенно много здесь знающих русский язык хорошо, – так нам и поручено чередоваться и пособлять русским. Я сегодня был, а вас не видал.

–Да я после сошел с парохода; мне совестно было, как наши кричали ура, а ваши молчали, – сказал я ему.

–Помню, помню! Но вы не принимайте это близко к сердцу; наши такой народ: мы и своих-то не умеем встретить как следует! Ну что? как вас митрополит принял?

Я ему сказал, что я и не стою такой ласки, какую мне оказал высокопреосвященный.

–Что, ведь прост он? У нас так! у нас к кому хотите без доклада идите! У нас все равны. – Видимо, он произносил эти слова с гордостью – «не так де, как у вас!»

–Не угодно ли посмотреть кладовую, где русские оставляют все лишнее, уезжая на позицию?

Мы пошли в большую комнату в доме полиции. Навалено было рядами и чемоданов, и подушек, сапогов, рубах, оружия и т. п.; все вещи были с ярлыками: чья именно вещь.

–Если и вам вот угодно, оставьте; мы выдадим вам расписку в получении вещей. Это отделение Общества Красного Креста безвозмездно взяло на себя этот труд.

Когда я стал уходить, Яков Павлович любезно сказал мне:

–А вы, батюшка, навестите меня; я живу в семинарии прямо против вашей гостиницы. Жена моя русская, дочь священника киевского. Пожалуйте чай пить! Церковь, на Ибар назначенная, еще долго пробудет здесь.

Я пошел по главной улице Белграда125. Постройка вся хорошая и высокая, но странна мне показалась архитектура домов: все они как будто не окончены с боков и почти все дома крыты черепицей, редко где покрыты железом. Большие деревья грецких орехов и белой акации насажены в два ряда, на одной, впрочем, только этой улице. Особенно бросается в глаза обилие гостиниц и кафан; на каждом углу непременно есть. Около одного небольшого одноэтажного дома, обсаженного густо деревьями, ходил часовой.

–Чей это дом? – спросил я.

–Это княжеский! А это вот министерство126!

Я посмотрел на министерство. Под одну линию с княжеским домом стоял точно такой же дом одноэтажный; оба они в ряду прочих домов улицы, ничем, кроме караула, от других домов не отличаются.

Сербы на меня смотрели как на невидаль какую; видят, что духовное лицо, но шляпа с полями привлекала их внимание. Нужно заметить, что сербское духовенство не носит шляп с полями, а просто шапочки; волосы же многие из них подстригают довольно коротко.

178

Смотрю – идет сербский, громадного роста, солдат в новенькой форме.

– Благословите, батюшка! – рявкнул Батманов на всю улицу: это был он. – Мы завтра выступаем в поход и все обмундированы и ныне даже маршировку повторяли. Один солдат пьяный был, так его полковник, наш же русский, так отпотчевал по-старинному, важно! И поделом ему невеже!

Подошла вся партия наша в новенькой сербской форме, и они поочередно подходили под благословение ко мне; это очень удивило сербов (они никогда не подходят под благословение к священнику), и около нас собралась целая толпа.

«Князь, князь едет!» – закричали в толпе. По улице проскакало четверо всадников в венгерках; потом в фаэтоне, запряженном четверкою хороших лошадей, сидели князь с княгинею; за ними опять четверо конвойных скакали на лошадях. Князь мне показался старее своих лет; ему, говорят, 23 года, а мне он показался лет 28. Он, несмотря на свои молодые еще лета, очень полный человек; княгиню же я в это время рассмотреть не мог.

–Здравствуйте! Вы русский священник? – спросил меня, подходя, высокого роста, лет 40, священник с наперсным золотым крестом

ив камилавке127. Непринужденное его обращение ко мне расположило меня к нему. Я поздоровался и отрекомендовался ему.

–Я архимандрит Нестор, профессор богословия в здешней семинарии, воспитывался в Киевской академии в 60-х годах. Молодцы русские! – продолжал он, – ей Богу, люблю их. Сейчас солдаты в Саве купались, красные вылезли; наши охают: помилуйте – в октябре купаться! А я говорю, небось, ни один не захворает, натура железная! А сейчас было убили муллу турецкого. У нас тут есть мулла128 и получает от нашего же правительства жалованье и живет свободно; они уцепили его – бац! И чалма долой! «Шпион, – кричат, – молись Богу, такой-сякой! Сейчас твоя смерть!» Тот начал молиться, да покуда спорили о том, кто говорит – убить его из револьвера, а кто говорит – не стоит он этого, просто повесить, сбежалась полиция (мой брат в ней служит), ничего не поделают, да меня уже позвали, и я ничего не могу сделать; только тем и уговорил, что ведь он де безоружный, его

ибаба убьет! Ну, подумали, подумали – и отпустили. Бедовый народ! Мы вошли в его комнату; она была небольшая и простенько

убрана.

– Это временное мое жилище. Англичане меня выгнали из моей квартиры. Мы им под больницу уступили всю семинарию, да… как я вижу, без толку!.. уж очень у них много умирают… что день, то дватри покойника. Русских люблю! Ей-же-ей люблю! Я всегда говорил и

179

теперь скажу: уж если Бог нам судил с кем сливаться, так сливаться с русскими и больше ни с кем! Чудесно было бы, если бы славянская империя – ей Богу! Где Черногория, там написали бы на карте С, где Сербия – Л, где Галиция – А, и ровно через 1000 верст по букве. Небось, досталось бы места, всего 17 букв, 17 000 верст! Достанет! А в Камчатке бы Я поставить, чудесно бы! А турок того… в Азию! Да и скверный же народ эти турки! Вы их еще не знаете. Вы куда едете?

КЧерняеву?

–Нет, на Ибар, к Новоселову, – сказал я.

–Не стоит! Там теперь снег и дела редко бывают… скучно! Ступайте в Делиград! Там постоянно битвы!

–Я сказал митрополиту, а то мне и самому хочется в Делиград, тем более, что я должен быть у Черняева; у меня есть к нему письмо и икона от преосвященного Тихона.

–Прекрасно! ступайте и скажите все митрополиту, он и слова не скажет, назначит туда вас.

Долго мы беседовали с словоохотливым архимандритом, пока Волков не пришел за мной и не увел меня обедать.

Когда мы пришли с Волковым в залу обедать, то там уже было полно народу – и русских, и сербов. Почти все сербы обедали сидя в фуражках, потому что ни в одной гостинице нет икон, да не только в гостиницах, а сколько ни приводилось мне быть и в частных домах, – кроме домов священников, нигде нет икон; русские же, по обычаю, сидели все с открытыми головами и весело заняты были разговорами о войне. За одним столом сидели четверо русских; трое из них были почти схожи между собой, полные и все в красных сорочках; они своею особенною веселостью, а четвертый из них какою-то грустью, выражавшеюся в его лице и во всей его фигуре, привлекали на себя внимание всех бывших в гостинице. Ничто не останавливало их добродушного смеха, который так и раздавался во всех углах зала.

–Что это вы не так веселы, как ваши собеседники? – спросил я грустного.

–Да помилуйте! Это такие невежды, каких вы не можете себе представить!

Товарищи его так и упали на стол, смеясь всем существом своим.

–Представьте себе, – говорил грустный, – четвертая неделя доходит, как мы получили объяву129 на проезд в Делиград, обмундировку, оружие и все, а они вот до сих пор не едут; я бы и один уехал, да нельзя: объява на всех нас одна написана.

–Ну, послушай, милый человек, – сказал серьезно один из веселых, – успеем еще! Вот ныне в Землин съездим, а завтра и поедем.

И они опять ухватились за бока, смеясь над бессильным гневом грустного.

180