В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

выгнали из России! Скопец покосился на Батманова и тут же ушел, а мы все поехали, а кто и пешком пошел – в гостиницу «Молдавия», грязную, вроде нашего постоялого двора.

Яссы очень красивый и чистенький город; в нем около 45 000 жителей; улицы, хотя кривы и узки, но многие из них во всю длину вымощены асфальтом. Смеркалось; в этот вечер в городском саду было гуляние; многие из офицеров отправились туда, а мы в зале гостиницы стали ужинать – и едва успевали нам подавать почти сырые бифштексы, но мы и им рады были и ели с аппетитом. В залу, где мы ужинали, вошли две девочки с грязными арфами, – одна лет двенадцати, а другая лет десяти; обе они оказались чешки; они начали играть и петь славянские песни, из которых я только и разобрал слова «да живет дух словенский». Когда они стали обходить нас с тарелочкой, то им мы надавали порядочно-таки денег; я положил полфранка. Девочка, видя, что я священник, поклонилась мне и поцеловала руку. Один армянин, очень хорошо одетый, страстно, как видно было по всему, желал с нами поговорить: и так и сяк подходил к нам, наконец, подсел к Волкову и спросил его: «Скажите, пожалуйста, неужели румынское правительство уже согласилось пропускать русские войска? – вы ведь военные?»

– Нет, мы волонтеры. – Да вы не так вопрос поставили, – сказал Волков, – вы так скажите: что делать Румынии, когда русские войска, в числе например хоть 300 000 пойдут по Румынии?

Армянин засмеялся, из разговора с ним мы узнали, что во всей Румынии только и есть один университет в Бухаресте63; народные училища хотя и есть, но далеко не везде, и стоят, по его словам, хуже наших во всех почти отношениях.

Откуда-то явились музыканты-евреи: две скрипки, флейта, да еще какой-то инструмент, какого я никогда не видывал, – и начали немилосердно пилить какую-то пьесу. Мы хотели уже их попросить выйти (уж слишком плохо они играли), как вдруг раздался резкий свист; пол, столы и стулья под нами заходили; зазвенели графины и посуда на столах; мы оглянулись – и видим, что башкир наш начал отплясывать трепака и совершенно не в такт музыке: у него свой был такт; выскочил еще какой-то солдатик – и начали они вместе выделывать колена; но пляска у них все-таки плохо шла, и башкир закричал: «ребята!.. сени!» Человек 15 запели «Сени»64, музыканты перестали играть, они только глазели, как плясуны под песню весело выхаживали русскую пляску. – Я ушел в свой номер.

Входят ко мне чисто и даже богато одетые человек 5 кучеров и молча подходят ко мне.

– Что вам угодно? – спросил я.

151

–Благословите, батюшка! – сказали они. Я благословил одного, другого и всех.

–Вы русские?

–Русские; мы здесь с намальства живем65; мы скопцы!

–Как же вы ко мне подходите под благословение? Ведь вы чуждаетесь нас, священников?

–Простите! о… нет, мы рады своим русским, страсть как рады, и вам рады. – Мы здесь извозчиками; лошадей ездим в Россию покупать; нам тут на счет денежного хорошо, – только скучно без своего народа. Духовные здесь народ не такой, как у нас: тут все и протопопы их главные, и монахи едят скоромное по постам даже; да их тут и не почитают: сегодня вот одного попа («ты видал, Петруха?» – Петруха сказал, что видал) напоили в кабаке, для смеху, да и побили, а он идет по улице да всячески и ругается на них, а они смеются; и часто так бывает… А разврат тут какой – и Боже сохрани! Теперь, примерно, я везу на днях мужа с женой; он и говорит ей: «мне, душенька, надо поговорить с такой-то, примерно – с Анной Ивановной: дело, говорит, есть», а она и говорит: «ну, что же, а ты вышли Ивана Ивановича (это мужа-то Анны Ивановны) – мы покатаемся». Приезжаем! Этот идет

кАнне Ивановне, а Иван Иванович приходит и садится; она и говорит: «ах! я забыла дома платок, ступай домой!» – и оба уходят в дом за платком; стоишь, стоишь – дожидаешься… а после встретятся – смеются только. – Тут и закон такой на счет свадьбы: сколько хошь, женись! Иной раза три в год сменяет жен… Одним словом – садом и гомор66! – Не угодно ли вам покататься, батюшка? – Я вас даром покатаю. Посмотрите Яссы67.

Я согласился. – Было половина десятого. Я вышел; ночь была теплая и тихая; сел в фаэтон68, и прекрасная пара серых лошадей, запряженных в дышло, крупной рысью понесли меня по асфальтовой мостовой; никакого толчка, никакого шума от стука колес не слышно было, словно в лодке ехали мы; только и слышно было, как лошади мерно ударяли по асфальту.

–Вот это русский магазин, – сказал извозчик, – а это жидовский, и это жидовский, а это вот дом княгини сербской. – Но было довольно темно, и я не мог рассмотреть его. – А это вот собор митрополичий69, – сказал он, указывая на большое белое здание, с четырьмя колоннами по углам, – да в нем не служат, запечатан он давно уж, стена лопнула, и так с тех пор и стоит. А вот здесь поляки собираются у какого-то Ерошинского, который, сказывают, стрелял в Лидерсова70, да и убег сюда; они хотят бунтовать, да дело-то что-то не клеится: одни говорят – нужно бунтовать, а другие – нет, не надо; так и мелют. – «А ведь это волонтеры поют!» – прибавил он. Действительно:

152

стройная, могучая, родная песня неслась по воздуху от того места, где была гостиница «Молдавия». Румыны валом валили в «Молдавию». Мы приехали. Человек 60 добровольцев среди двора, на чистом воздухе пели:

Поле чистое, турецкое!

Мы когда тебя, поле, пройдем!71

Пристали к хору и скопцы, и извозчики – и чем народу больше сходилось, тем песня все шире и шире разливалась. Немного спустя кто-то чистым и приятным тенорком затянул робко:

Мать Россия, мать Россия, Мать Российская земля!72

Робко запевала вытягивал, зато хор богатырский подхватил:

Люли, люли, люли Мать Российская земля Всему свету голова!

Про тебя ли мать Россия, На весь свет слава прошла!

И далеко-далеко отзывалась по городу незнакомая румынам стройная русская песня. Когда кончилась песня, румыны неистово аплодировали волонтерам, а скопцы объяснили первым: «вот как! не по-вашему!»

В половине одиннадцатого по совету Батманова, что завтра рано вставать, солдаты разошлись по своим местам и улеглись спать.

На другой день, в 9 часов утра мы уже далеко отъехали от Ясс. Румынские железные дороги возят быстро – верст 30 в час, надо полагать, но устроены дурно: постоянно, сидя в вагонах, мы получали порядочные толчки. Цены на билеты дороже наших: за версту берут 1 1/2 к. в третьем классе. Серебряный рубль наш ходит за один рубль с копейкой, а кредитный за 87 копеек; но при дешевизне мы не особенно замечали это. Во всех вокзалах, например, тарелка супу стоит 9 к., жаркое курицы, индейки 12 к., бифштекс 15 к., три фунта винограду 9 к., ароматические французские груши тоже 9 к. – и мы всего ели очень помногу. – Земля в Румынии вообще плодородна, потому что находится в более теплом климате; но есть места чрезвычайно плодородные. Степей, да и вообще ровных мест во всей Румынии нет; только и видно – горы и долины, в долинах текут реки и ручьи с мутной от быстрого течения водой. – Румыны вообще все смуглые и черноволосые; крестьяне выглядывают тупо и бедно, одеваются в белые, в роде малороссийских, свитки и в шляпах с широкими полями; волосы на голове не стригут – и они некрасиво, сосульками, висят до плеч и ниже. Села высматривают тоже бедно.

153

Вечером, часов в 8, мы приехали в Браилов; это довольно чистенький с 18 000 жителей город. – Мы остановились в гостинице, в которой имеется единственный во всем Браилове самовар, и мы с удовольствием напились чаю, которого мы не пили с самого Кишинева: кофе сколько угодно, а чаю нигде нет. Хозяин гостиницы, ласковый и добрый еврей, некто г. Зиму, объяснил нам за чаем, что он только что приехал от турецкого офицера, коменданта крепости.

–Турский офицер этот свинья, так и лежит, ленивый и эгоист; у него шесть жен; без калош в комнату к нему и войти нельзя, грязь. Он меньше русского солдата знает.

В Браилове мы в первый раз увидали турок, которые в своих красных суконных ермолках с кисточками расхаживали по базару и робко оглядывали нас.

Из Браилова мы выехали на другой день в 9 часов утра и, не доезжая верст 30 до Бухареста, дорога пошла вправо, на Питешти, маленький городок, где мы тоже ночевали, хотя приехали еще рано и нам не хотелось ночевать: мы рвались в Сербию, которая была уже недалеко от нас, но румынские железные дороги вагоны этого класса по ночам редко возят. В Питешти все наши старания найти самовар оказались совершенно напрасны, и уж как мы не ухитрялись: и на свечке-то чайники кипятили, и под подушками чай настаивали, но все-таки напиться чаю как следует нам не удалось. В Питешти, как и в Яссах, добровольцы своими песнями приводили в восторг румынов; тут уже явился запевалой и регентом хора веселый серб Арсеневич из Петербурга. – 25 сентября вечером мы стали спускаться с высоких гор в долину Дуная под Турно-Северином73. Горы до того круты, что железная дорога устроена тут зигзагами, да и то трудно было спускаться. Было уже темно, когда мы подъехали к Турно-Северину, и Дунай невдалеке виднелся нам широкой белой лентой.

–Ребята! – крикнул Арсеневич, – на той стороне Сербия! Громкое «ура!» было ответом ему.

Затем Арсеневич запел в своем вагоне песню, сначала тихо, а по-

том пристали к нему и все четыре вагона, которые занимали добровольцы, и под звуки родной песни мы въехали в Турно-Северин. Здесь нас встретил некто г. Мирьяли, высокого роста, с серебристой большой бородой, лет 45 человек; он прекрасно говорил по-русски; сразу начал со всеми шутить; у меня, ни с того, ни с сего поцеловал руку – и мы все к нему тут же расположились всею душою. Мы думали, что он агент Славянского комитета, но агентом оказался иной, болгарин г. Косто-Христо, который нам советовал ехать в одну гостиницу, а Мирьяли в другую, непременно в отель «Европа», в которую мы все и поехали. В гостинице уже он с офицерами и пил, и ел вместе, рассказывая им разные анекдоты.

154

–Да где вы, Мирьяли, научились так хорошо по-русски говорить?

–Э, батенька! Да я ведь капитан русской службы, я грек; в Крымскую кампанию волонтером тоже был в греческом батальоне,

яеще под Балаклавой-то74, когда французы подходили ночью, зажег шалаши и этим дал знать русским об опасности.

–А как бы вы не зажгли, пожалуй лучше бы было! – сказал капитан Сурин, – французы и не знали, где мы находимся, а вы им дали знать, по крайней мере, тогда все были такого мнения, что вы оказали нам медвежью услугу!

–Мой милый! Да разве вы были под Балаклавой? Сослуживец! Позволь обнять! – вскричал Мирьяли, поднимая руки.

Мы с Волковым один номер взяли; он что-то заболел, да так сильно, что не мог выпить и чашки чая; хотел было уснуть, но тоже никак не мог. – «Батюшка! Не оставляйте меня! Где-то теперь моя семья?» Я хотел послать за доктором, но он не пожелал его. В дверь к нам ктото постучался. – Войдите! – сказал я. Входит Косто-Христо.

–Господин попе! – начал он тихо, – этот Марьяли… гм… любе в карман лазить; я думал – он турецкий шпион: он грек, а волонтеры так близко с ним!

–Да что ж вы прежде об этом не сказали?

–Я Москвы не знам, денег не получам, меня просил Иван Иванов: Косто-Христо, ты добрый человек! Помогай волонтерам, я и помагал! – а Мерьяли не добрый и хозяин гостиницы «Европа» маджар75! За утро, господин попе, накажи, чтобы все волонтеры рано у два сата76 (при этом он вынул часы, показывая на два часа) вставали и идут к австрийскому пароброду (пароходу), пять человек, опять пять человек, так все по пять человек. Господа офицеры купят билеты у четыре сата и все сядут в австрийский пароброд и едут у Кладово, а полиция спать буде; аще не тако – аще у восемь сат, то полиция за каждый паспорт возьме франк, 152 человека, 152 франка, – почти 50 рублей просто пропадут.

Я велел Батманову собрать ко мне всех начальников партий и все объяснил им при Косто-Христо. Все тут же согласились сделать так, как советовал Косто-Христо. Батманов тихонько передал солдатам об этом. Мы хотели это сделать втихомолку, так, чтоб не знал об этом Мирьяли, но случилось иначе.

–Да куда это, мой милый, вы бежите? – кричит Мирьяли, ласково обращаясь к добровольцу.

–Да вот папирос купить.

–И не могите!.. не укупишь! Румынское правительство отдало табак за 9 миллионов франков на откуп одному жиду, и он разумеется, дерет вдесятеро: какая пачка в России 12 к. – здесь отдадите 60 к., а в Кладовой – ничего; там фунт прекрасного табаку стоит 28 коп.

155

–Да я хоть немного куплю, ведь у меня ничего нет, а завтра некогда, ведь вставать в два часа.

–Боже! – кричит Мерьяли, – кто это распорядился? Это все умник Косто-Христо бурунтити отдохнуть не даст господам офицерам.

Ядумаю (извините – господа) вы не… быки же – выносить такой труд, не отдыхая. Напрасно: во-первых, вам нужно встать не в два часа, а в девять, и в десять часов на сербских баркасах прекрасно переправитесь в Кладово; ну, а это что такое! Во-вторых, вас и полиция не пропустит, не засвидетельствовавши паспорты!

И пошли толки: и то, и се, и в самом деле – что за охота в два часа вставать! – Мирьяли успокоился.

В половине третьего утра Батманов всех поднял на ноги и объявил, что солдаты уже перебрались на берег и стоят у австрийского парохода. Мы встали, рассчитались с хозяином гостиницы и пошли. Город весь еще спал глубоким сном. Действительно, солдаты уже все чинно сидели около пароходной конторы, да и офицеры стали подходить. Волков, благодаря горчичникам, которых я ему не поскупился поставить, почувствовал себя гораздо лучше и тоже пошел на пристань. Мы все хотели идти на пароход, но часовой сделал ружье на перевес, не пустил всех, а пропустил четверых офицеров, считая их за румынов. Немного погодя офицеры вынесли 152 билета и раздали их, с которыми мы, несмотря ни на какие угрозы часового, как он ружьем не выделывал, густой толпою повалили на пароход, где еще и огня не было.

Служащие на пароходе перепугались, враз поднялись на ноги и стали зажигать огонь. Все офицеры вошли в зал первого класса, а солдаты на палубу. Подали кофе, чай и закуску. – Вдруг входит Мирьяли и говорит: «ну, вот, я говорил вам, что не следует так делать, ведь конторщик послал за национальной гвардией, чтобы задержать всех вас!»

Мы все встревожились.

–Не правду вы говорите, г. Мирьяли, – вскричал Волков, – конторщик ничего нам не говорил, когда давал билеты, разве вы известили гвардию об этом!

Мирьяли начал класться и божиться. Вдруг капитан Сурин, обнажив саблю, положил ее на стол и сказал: «не знаю – кто как, что же касается меня, то я тогда сойду с парохода, когда у меня этой сабли не будет, и кому что, а турецкому шпиону, если он здесь, первому достанется от меня!» За Суриным и все стали говорить в таком же тоне; все стали осматривать сабли, револьверы и пр. Мирьяли скрылся. Я, боясь, как бы не вышло чего неприятного, пошел на палубу к солдатам, но и те тоже начали принимать угрожающий вид. Я бросился к

156

Волкову и просил его сказать обо всем капитану парохода, не отъедет ли он раньше назначенного времени, покуда не пришла гвардия. Волков сказал капитану о воинственном настроении партии, и тот, узнав, в чем дело, приказал бить в звонок за звонком, и мы за целых полчаса раньше назначенного времени отплыли и у нас у всех отлегло на сердце. Когда миновала опасность, Арсиневич пошел на палубу и, видя родную землю, затянул:

Вы послушайте, ребята, Что струна-то говорит. Дунай, мой Дунай!

Ох! веселый Дунай! – А струна-то говорит:

Вместе жить-то вам велит! Дунай!..77

Еще не светало, когда мы сошли с парохода на сербскую землю. Это было 26 сентября, воскресенье.

Арсиневич от какого-то рыбака узнал, что нам нужно идти в крепость, находящуюся в полверсте от Кладово. В крепости нас приняли сербские офицеры ласково: солдатам отдали сарай, а офицерам солдатские койки. Мы все скоро заснули. В 7 часов меня разбудил Косто-Христо и говорит: «а национальная гвардия пришла 45 человек, – солнце высоко было, и пошла назад».

Кладово – небольшой сербский городок, расположенный на правом берегу Дуная, против Турно-Северина; в нем не более 800 жителей; хороших домов нет, да и плохих особенно тоже нет, – вся постройка средней руки; есть одна церковь, при которой содержится и училище. В полверсте от Кладово вверх по Дунаю, на самом берегу находится бывшая турецкая, а ныне Сербская крепость. Крепость эта построена, должно быть, очень давно и с самой постройки едва ли когда поправлялась: в одном месте стена развалилась и таким образом, образовался свободный проход саженей в пять, который загорожен вбитыми в землю плетневыми кольями. Одним словом, Кладовская крепость едва ли заслуживает этого названия. В крепости находятся два небольших двухэтажных дома, где живут солдаты, одна кухня; несколько хижин для служб и низенький домик с садиком, где живет комендант крепости.

Когда разбудил Косто-Христо, то хотя и не рано было уже, но мне, после бессонной ночи, ужасно хотелось спать, поэтому я с ним не мог, как следует, поговорить.

– Ну, спи, господин попе! после приду! – сказал Косто-Христо и ушел.

157

Не знаю – долго ли я спал. После этого меня разбудило какое-то тихое чавканье; я проснулся и вижу – около меня на койке сербский молодой солдат расположился завтракать и, как видно, с аппетитом ел черный хлеб с кислым молоком; чисто славянский тип его лица выражал спокойствие.

– Как тебя зовут? – спросил я его.

Он покачал головою и сказал: «не разумем, що ты кажешь!»

–Как твое имя?

–А!.. имя! Миленко!

–К обедне звонили, Миленко?

–Не разумем, що ты кажешь! – протянул он.

Яего подвел к окну, указал на видневшуюся кладовскую церковь

исказал:

–Вон, видишь? – дон!.. дон!.. а в церкви, Господи помилуй! – пропел я ему, – литургия была?

–А… разумем… у 8 сат! Скоро, скоро!

Япосмотрел на часы: было без четверти восемь часов. Это была моя первая беседа с настоящим сербом, не слыхавшим никогда русского языка. Я очень обрадовался тому, что с сербами могу объясняться, хотя кое-как, но все-таки могу, а это очень важно в чужой стране: я это очень хорошо испытал в Румынии. Я умылся и пошел к обедне. Около кафан78 уже собралось довольно народу, и наши солдаты тоже вели разговоры с сербами, из которых половину понимали, а половину мимикой дополняли.

Яподошел к небольшой каменной, византийской архитектуры церкви, снаружи похожей на наши русские сельские церкви. Начали звонить к обедне, но звонили не по-нашему, а по-католически.

Явошел в церковь, где уже стояло человек 15 солдат-доброволь- цев. Внутри церкви царила величайшая бедность: иконостас самой простой работы, окрашенный синий грубой краской; местные иконы дурной работы были покрыты слоем пыли, а кроме этих икон в иконостасе больше не было, а были бумажные картины, в роде наших лубочных картин, только еще безобразнее последних. Когда я вошел

валтарь, то меня поразила не столько бедность, сколько нечистота: на престоле лежало в кожаном переплете Евангелие в таком засаленном и истрепанном виде, в каком можно встретить разве только у мальчика в сельском училище псалтырь, доставшейся ему по наследству от деда; пыль слоями везде лежала во всем алтаре. Крест на престоле лежал деревянный. Литургия служилась все равно, как и у нас, по книгам издания Киево-Печерской лавры, только выговор был несколько особенный и ударения, как на клиросе, так и священником становились по их благоусмотрению; последний даже совершенно не

158

разобрал в Евангелие слово «утрудшеся». Как видно, служащие мало разумеют церковно-славянский язык. 26 сентября был воскресный день и память святого апостола Иоанна Богослова79, но несмотря на это, сербов в церкви немного было, всего 10 человек с служащими и ктитором. На клиросе пели 5 мальчиков со своим учителем, который обязательно должен быть при службе всегда. Пели унисоном и с такими фигурами, каких и древних наших обиходах не найдешь. Когда кончилась служба, я познакомился с дьячком Миланом Олексичем, довольно образованным, молодым и симпатичным человеком. С помощью церковно-славянского языка мы с ним стали объясняться довольно споро. Он пригласил меня к себе в дом и я с удовольствием принял приглашение.

–Сиротна наша церковь, – сказал он, – все русские удивляются ее бедности. У нас народ не любит ходить в церковь и ничего не дает на нее, – не так, как на Руси. Мы всегда удивляемся русским добровольцам: как приедут, то сейчас же в церковь идут, настановят свечей: усердны к церкви русские. Когда приехала из Руси княгиня Наталья в Сербию и стала ходить в церковь, тогда и наши стали ходить, а то и не ходили!

–Русские Бога любят, и Бог их любит, – продолжал Милан Олексич, – право, как взглянешь на карту России, так даже и у нас сердце радуется! Расскажите мне, пожалуйста: как в России народ живет, как управляется, как духовенство управляется! ведь Россия страна с самодержавным правлением? Интересно, право знать, – мы так мало знаем Русь.

Я ему рассказал про жизнь народа, о его любви к государю, о гласном судопроизводстве, о земских учреждениях; рассказал о выборном начале в духовенстве, о съездах и их правах, об отношениях к епархиальной власти и наоборот. С каждым моим рассказом Милан Олексич все более и более воодушевлялся! Наконец вскричал: «Да что же это такое? это просто прелесть! Лучше и желать не следует!

Ау нас года два тому назад австрийские газеты80, а за ними и наша интеллигенция начали внушать народу, что Россия страна деспотическая и управление в ней хуже даже турецкого! А это по ненависти, стало быть, немцы врали. Мы-таки не особенно верили; писали, что Россия из Сербии хочет сделать Сербскую губернию, а мы и боимся теперь этой желанной дружбы, а по правде сказать – где правление конституционное, там покуда только сумбур какой-то идет, а для государства мало пользы. Скажите пожалуйста, что там у вас за нигилизм81 развелся?»

–Вам ближе знать, – сказал я ему, – он к нам перешел от западных государств; да он у нас куда как не силен и среди народа совсем не может развиться.

159

Мы пришли к небольшому каменному домику, окруженному со всех сторон каменным же забором. Вошли в маленькую комнату.

–Это вот моя квартира. Я ведь сам из Неготина82, да правительство велело оттуда выбраться, – опасаются нападения турок; оттуда все выбрались.

–Зачем эти решетки на окнах? – спросил я его, указывая ему на железные решетки наподобие острожных.

–Это у нас везде так; этот обычай остался еще от прежних лет, когда турки здесь были господами; решетки эти спасали жителей от внезапных нападений своевольной турецкой полиции.

Я посмотрел на прочие дома и действительно, в окнах каждого здания виднелись железные решетки.

–Мы теперь только и надеемся на Россию, – продолжал отец Милан, – а нам самим, где воевать с турками!83

Он меня угостил кофеем и вином из своего виноградника по его рассказам, духовенство в Сербии мало пользуется уважением от народа, больше потому, что оно само так поставило себя своим поведением; доходы причтов одинаковы с нашими – с тою только разницею, что у них плата за требы обложена самою скупщиною. Положим, плата не большая, но она признана законом и поэтому они свободнее нашего с этой стороны, да и народ по-видимому богаче. Один священник сербский мне сказал, что он взял 50 дукатов (180 р.) за крестьянскую свадьбу, в которой между женихом и невестой было небольшое родство. В Сербии почти все священники имеют свою собственную землю, приобретение которой составляет самую главную заботу сербского священника, а по приобретении земли он все свое время убивает в хозяйстве. Есть священники, имение которых оценивается в 300 000 руб., а по 50 000 у многих; церковное же дело ими совершенно оставлено и религиозное развитие народа стоит очень низко.

Я попросил отца Милана объяснить мне несколько сербских слов, чтобы хоть немного свободнее я мог объясняться с сербами.

–Да каких вам слов? – сказал он, – запишите:

160