В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

хочет ехать. Говорит, нужно ехать, долг каждого бороться за свободу,

ав то же время отрицает войну. Считает, что проливать кровь нельзя,

авойна сплошное убийство»1.

Неожиданный удар по добровольческому движению нанесли сатирические журналы России, в которых было напечатано сразу несколько карикатур о добровольцах. Так, «Будильник» в начале 1877 г. опубликовал карикатуру о двух пьяных русских волонтерах. Изображенные на карикатуре пьяные, в непрезентабельном виде, добровольцы предаются распитию спиртных напитков и никак не походят на героев, которых рисовала русская пресса и речи Аксакова в славянских комитетах. В сопровождающем карикатуру тексте представлен диалог:

«– Был добровольцем – прогнали, в волонтеры не принимают; остается одно: утопиться с горя в этом море.

–Полно, друг, Ваня, топи лучше свое горе не в море, а в этой бутылке»2.

В одном из номеров журнала «Стрекоза» в начале 1877 г. была помещена серия карикатур, посвященная русским добровольцам. Вся эта подборка шла под одним названием: «Недовольные добровольцы. (По возвращении из Сербии)». «Недовольные добровольцы» объясняли свое видение проблемы и свой уход из рядов волонтеров:

«– Что вы так скоро вернулись?

–Да и ездить, тратиться только, не стоило! Поехал туда защищать, спасать, а мне говорят: “исполняйте приказания!” Да и здесь всегда это слышишь; разве я за этим поехал?..»3

Эта цитата отсылала к упоминаемому и в русских мемуарах отсутствию дисциплины в рядах добровольцев. Князь В.П. Мещерский отмечал, что «были добровольцы, рисовавшиеся во всю ширь русской натуры», а были и самые настоящие «мазурики-добровольцы»4. Карикатурная серия «Недовольные добровольцы» вскрывала сложный и неоднозначный аспект, связанный с неблаговидными поступками отдельных русских добровольцев в Сербии. В сопроводительном тексте красноречивый диалог:

«– Ну, что, как Вам нравятся сербы?

1 Попов И.И. Указ. соч. С. 41–42.

2 Будильник. 1877. № 19. С. 8.

3 Стрекоза. 1877. № 47. С. 7.

4 Мещерский В.П. Мои воспоминания. С. 361.

71

– Да, что – дрянь народишка! Помилуйте, в 10 часов все заперто и спать ложатся! Да и трусишки тоже: я там, в трактире, подвыпивши, разбил двум-трем зубы и сейчас жаловаться пошли»1.

Нельзя не заметить, что в ситуации, когда, по справедливому замечанию Л.В. Кузьмичевой, «общество не простило добровольцам поражения»2, в критике добровольческого движения было много несправедливого и обидного, вызванного минутным чувством разочарования, не соответствующим нравственной высоте жертвенного подвига героев-освободителей. Факты критического отношения к освободительной миссии русских добровольцев на Балканах, действительно, имели место, но они тонули в общей массе общественной воодушевляющей поддержки. Многие в России осуждали поведение и стиль тех представителей прессы, которые «со злорадством собирали факты и фактишки, сплетни и утки корреспондентов, ловко подтасовывали все, что могло бы опошлить и извратить высокий смысл самопожертвования»3. В этом смысле особенно примечательно стихотворение М.А. Чаграева «Последнее слово русским добровольцам», которое было опубликовано в журнале «Пчела». Смысловая конструкция стихотворения явно восходит к произведению А.С. Пушкина «Клеветникам России». Патриотическое сти- хотворение-ода Пушкина было опубликовано в 1831 г. и возникло в связи с Польским восстанием 1830–1831 гг. Поводом для его написания послужило выступление группы депутатов во французском парламенте с призывом к вооруженной поддержке польских повстанцев. Стихотворение А.С. Пушкина начиналось со слов: «О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России?» Настаивая на извечности исторического спора внутри славянства (между «кичливым ляхом» и «верным россом»), Пушкин вместе с тем выражал уверенность в том, что великое будущее славянства возможно только в его единстве под эгидой России («Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? Вот вопрос»). Через 46 лет сотрудник поэтического отдела «Пчелы» счел возможным продолжить поэтическую тему Пушкина, обнаружив прямую аналогию давно минувшим событиям русско-польской войны 1830– 1831 гг. в настороженном отношении к российской освободительной мысли на Балканах со стороны западноевропейского общественного мнения (в тексте М.А. Чаграева клеветниками «достойных сынов России», то есть русских добровольцев в сербской армии под коман-

1 Стрекоза. 1877. № 47. С. 7.

2 Кузьмичева Л.В. Журнал «Пчела». С. 95.

3 Пчела. 1877. № 17. С. 163.

72

дованием М.Г. Черняева, выступают «пристрастные витии» России). Но Чаграев открыл и новый сюжет, упомянув не только «внешних», но и «внутренних» «клеветников» русских добровольцев, то есть тех представителей русского общества, которые с сомнением, а порой и с осуждением, высказывались относительно их целей и мотивов.

Давно могучую семью Славян Европа ненавидит: Она себе в славянах видит

Врагов; за мощь дрожит свою. Пускай же судят вас, бранят Ее пристрастные витии, На них с презрением глядят Сыны достойные России. Европе дерзким приговором Вас не удастся очернить, Заслуги вашей уменьшить

Исделать славы блеск позором! Пускай бранят… Но во мгновенье, Когда собратья ваши в вас, Злой клеветой вооружась, Бросают камнем осужденья –

Как вам должно быть горько, стыдно За них, как горько, как обидно, Как больно… Только, слава Богу, Таких клеветников немного!

И, верьте, мало между нами Дается веры клеветам – Русь любит вас, Русь верит вам,

Ирусские гордятся вами!

Исход Сербо-турецкой войны потребовал активизации внешней политики России; сразу же вслед за ее окончанием начались приготовления к войне против Османской империи. Даже П.А. Валуев должен был признать: «Дело зашло так далеко, что теперь действительно нельзя довольствоваться тем, чем могли бы удовлетвориться год тому назад. Народное чувство у нас поднято и возбуждено… Пролито много крови и принесено много невинных жертв. Нельзя довольствоваться дипломатическими протоколами»1. Подвиг русских добровольцев в Сербо-турецкой войне 1876 г. стал прологом Русско-турецкой вой-

1 Дневник графа П.А. Валуева. С. 496.

73

ны 1877–1878 гг. В ноябре 1876 г. один из современников писал: «Имена Михаила Григорьевича Черняева и его русских, сербских

ичерногорских сподвижников не умрут в истории. Русь не замерла еще, коли сумела выставить из своих рядов тысячи добровольцев. Эти Киреевы, Коновницыны, Раевские, Новоселовы; эти Терентьевы

иИвановы есть представители русской силы… Добровольцы нижегородские, казанские, самарские, астраханские, симбирские, орловские, одесские, таганрогские… Добровольцы с берегов Терека, Тихого Дона

иУрала, отовсюду идет честная святая рать, идет на пир бранный для того, чтобы положить живот за своих братьев, за современных мучеников веры Христовой, той веры, в основе которой русский человек видит любовь к ближнему и милосердие. Русский человек не мог с рассчитанным равнодушием допустить убийство целого геройского народа, ради несогласия христианских держав, и вот потому-то он двинулся, двинулся ратью, двинулся со всех концов родины на помощь погибающему брату»1.

1 Русские добровольцы 1876 г. С. 16.

СлАВянСКОе дВижение

ВСАрАтОВСКОй губернии (1875–1876)

ВСаратове в силу разных причин развернувшееся по всей России общественное движение в поддержку южных славян имело значительные масштабы и достаточно хорошую организацию. Прежде всего, в социокультурном пространстве Саратовского Поволжья многие факторы содействовали росту общественного интереса к идее «славянской взаимности». Свое значение при этом имели и усиливавший интерес к самой постановке национального вопроса составной характер формирующейся идентичности, обладавшей региональной спецификой (русское, татарское и финно-угорское (мордва) население, украинские переселенцы, немецкие колонисты), и фактор исторической памяти народных масс, включавший элементы представлений об угнетенном православном населении Востока и миссии русского царя и русского народа в его освобождении. Немаловажное значение, видимо, среди исторических фактов культурного развития города, имело влияние Н.И. Костомарова, высланного в Саратов за участие

вКирилло-Мефодиевском обществе (в идеологии которого именно идея «славянской взаимности» и планы организации «славянской федерации» являлись ведущими). Костомаров проживал в городе с 1848 по 1856 г.; служил в Саратовском губернском статистическом комитете, сотрудничал в «Саратовских губернских ведомостях», сыграл большую роль в становлении историографической традиции изучения истории Саратовского края (написал «Очерк истории Саратовского края от присоединения его к Российской державе до вступления на престол императора Николая I»)1.

Всередине XIX в. в общественно-культурной среде Саратова были представлены основные элементы социокультурного потен-

1 См.: Майорова А.С. Влияние трудов Н.И. Костомарова на формирование концепции истории Саратовского края // Николаевская Россия: власть и общество: Материалы круглого стола, посвященные 80-летию со дня рождения И.В. Пороха. Саратов, 2004. С. 259, 266.

75

циала губернского города: светские и духовные учебные заведения (саратовская гимназия и саратовская семинария), публичная библиотека, заведения книжной торговли, местная пресса («Саратовские губернские ведомости», выходившие с 1838 г. и «Саратовский справочный листок», основанный в 1865 г.), дворянское собрание, театр

иклубы (дворянский и купеческий). Еще Н.К. Пиксанов включал Саратов в число новых «культурных гнезд» России, возникших в послепетровское время1, а в настоящее время исследователи, ссылаясь на мнения современников, признают его «культурно-просветитель- ским центром на Волге», в котором «пульс общественной жизни бился сильнее, чем в других губернских городах»2. Собственно говоря, пульс общественной жизни стал сильнее биться в Саратове в эпоху Великих реформ. Общественный подъем проявился в росте гражданской инициативы, складывании элементов гражданского общества и самоорганизации общественности. В это время общественная жизнь Саратова имела своими центрами, помимо прежде сложившихся элементов (сословные, образовательные организации, культурные учреждения, пресса) и новые, такие как учреждения земского и городского самоуправления, благотворительные организации (местное отделение Общества попечения о раненых и больных воинах, дамский комитет попечительства о бедных), коммерческие организации (Саратовское коммерческое собрание, местное отделение Общества взаимного кредита) и др. Именно обновленное общественное мнение в губернском культурном центре дало почву для роста славянского движения в Саратове середины 1870-х гг.

Большой интерес представляет фрагмент воспоминаний общественного деятеля Саратова И.Я. Славина, свидетельствующий как о широком распространении в культурной среде города идей «славянской взаимности», так и о достаточно хорошем его личном уровне знакомства с ними. Славин писал: «С самой ранней юности я живо интересовался славянским вопросом и вообще судьбой и положением турецких христиан. С раннего детства я часто слышал рассказы

иразговоры старших о том, как турки притесняют своих подданных христиан, как они их мучают, учиняют над ними страшные зверства, вырезывают и истребляют тысячами, не щадя ни пола, ни возраста; толковали о том, что русский царь давно освободил бы единоверных

1 Пиксанов Н.К. Областные культурные гнезда. Историко-краеведческий семинар: Введение в изучение. М.; Л., 1928. С. 19, 29.

2 Кошман Л.В. Город и городская жизнь в России XIX столетия: Социальные и культурные аспекты. М., 2008. С. 164–165; Майорова А.С. Русская культура в Саратовском Поволжье в конце XVIII – первой половине XIX века. Саратов, 2015. С. 212–245.

76

иединокровных братьев-христиан, но англичанка “гадит” и француз препятствует. Все эти рассказы и толки ложились на молодую душу

исоздавали особое настроение, подогреваемое религиозным воспитанием и повествованиями о турецких страдальцах за веру и Христа. Патриотическая литература, вызванная только что минувшей Крымской войной и в значительном количестве прошедшая через мои руки, давала богатый и благодарный материал в этом направлении. В детском и отроческом сознании создавался своеобразный романтизм, окруженный и окрашенный ореолом мученичества первых веков христианства. В дальнейшем, по мере знакомства с историей и литературой так называемого Восточного вопроса, присоединились еще другие, новые соображения и мечтания, также до некоторой степени не чуждые исторического романтизма. Тут и щит Олега, прибитый к вратам Царьграда, и крест на Св. Софии и стародавние легенды о предопределенном и неминуемом в будущем вступлении русского Белого царя в Византию и т. п. В последующей русской идеологии Восточного вопроса играли серьезную роль соображения иной категории, представлявшие уже историческую, реальную ценность. Это вопрос о проливах, о том, что у такого большого “дома” как Россия, должна быть большая свободная “дверь” и выход в незамерзающее море, и ключи от этой двери должны находиться только в русских руках. Наконец, явилась идея не только освобождения, но и объединения славян около и под эгидой России. Собственно, идея славянского единения и освобождения была не из новых. Еще в первой половине XIX века славянофилы во главе с Хомяковым и Аксаковым пустили в обращение и развивали эту идею»1.

Славин в своих воспоминаниях обнаружил хорошее знание идейного, политического и культурного контекста славянского движения в России: он упоминает о роли славянофилов, об обращенных к славянам вдохновенных поэтических строфах А.С. Хомякова

иФ.И. Тютчева, о «греческом проекте» Екатерины Великой. Примечательно, что саратовский общественный деятель понимал общеисторический, геополитический контекст «славянской взаимности». Он отмечал: «Девятнадцатый век поставил на очередь национальные вопросы. Стремятся к объединению и освобождению итальянцы, немцы. Кавуры, гарибальди, бисмарки и пр. выковывают это объединение огнем и железом. По естественному ходу вещей и в силу исторической эволюции очередь в этом направлении наступала и для славян. И вот во второй половине девятнадцатого века идеи общения, единения и освобождения славян со страниц славянофильских

1 Славин И.Я. Минувшее – пережитое. Воспоминания. Саратов, 2013. С. 92.

77

печатных изданий понемногу начинают проникать в сознание наших правящих сфер и получать практическое применение»1.

Славин сообщил и некоторые интересные детали, свидетельствующие о росте интереса к «славянской взаимности» в Саратове

всередине XIX в. Так, он отметил, что в старших классах гимназии учащиеся «время от времени слышали упоминания о зарубежных братьях-славянах, угнетаемых не только турками, но и мадьярами и немцами», подчеркнул неслучайный характер распространения церковного культа Кирилла и Мефодия, сообщая при этом, что в первой саратовской гимназии была устроена церковь в память и честь славянских учителей. О себе Славин писал, что еще со старших классов гимназии «принялся за изучение Восточного вопроса вообще и славянского в частности» и «перечитал почти все, что было на русском языке по этим вопросам. Гильфердинг, Нил Попов, Н.Я. Данилевский и др. – все это мною было прочитано»2. Поэтому вступление Славина

вчлены Славянского комитета в 1875 г. было понятным, естественным и продуманным решением.

В1875 г., когда российское общество было взволновано известиями о самоотверженной борьбе за свободу Герцеговины и Боснии, славянским комитетам было официально разрешено заниматься сбором пожертвований в пользу славян Балканского полуострова, а в октябре 1876 г. Александр II выразил поддержку их деятельности. Тем не менее, в правительственных кругах часто высказывалось мнение о необходимости ограничения деятельности славянских комитетов. Так, уже накануне войны России с Османской империей, в марте 1877 г. военный министр Д.А. Милютин в своем дневнике отмечал: «…большое впечатление произвела нескромная речь, сказанная в Московском славянском комитете председателем его Иваном Сергеевичем Аксаковым. В этой речи он осуждает весьма резко весь ход нашей внешней политики и опять бьет в набат для спасения русской чести. Речь эта, конечно, не только резка, но и несвоевременна. Жаль, что подобными нескромными речами Аксаков вредит и своему личному положению, и кредиту представляемого им общества. Последствием будут, несомненно, новые административные меры для обуздания Славянского комитета»3. Шеф жандармов Н.В. Мезенцов сообщал И.С. Аксакову о неудовольствии, высказанном Александром II: «…император присовокупить изволил, что, ознакомившись с содер-

1 Славин И.Я. Минувшее – пережитое. Воспоминания. С. 93.

2 Там же.

3 Милютин Д.А. Дневник. 1876–1878. С. 205.

78

жанием сказанной вами речи в заседании Славянского комитета.., он по поводу ее выражает вам крайнее свое неудовольствие...»1

Такое положение дел ставило для славянских комитетов вопрос о поиске способов организации общественной инициативы через личные связи, систему общественных, коммерческих, благотворительных, сословных организаций, и особое значение приобретало региональное пространство империи. В период роста национальноосвободительной борьбы на Балканах в середине 1870-х гг. перед славянскими комитетами стояла трудная задача, связанная с координацией усилий различных общественных сил в России, проявлявших готовность откликнуться на призыв о помощи славянам. Кроме того, успех славянского движения в значительной мере зависел от взаимодействия общественных структур и официальной власти Российской империи. В связи с этим актуальной задачей становилось расширение самой географии славянского движения, то есть формирование региональных центров славянской благотворительности. Славянские комитеты, содействуя активизации общественной инициативы в провинции, использовали как институциональный, так и личный уровень связей. Отделения славянского благотворительного общества обращались с официальными воззваниями и неофициальными, частными письмами в общественные, сословные, конфессиональные, коммерческие организации, учреждения местного управления, печатные органы различных губерний Российской империи. Одним из региональных центров славянской благотворительности накануне и в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. была Саратовская губерния.

Вообще, характер организации славянских общественных инициатив в Саратове в значительной степени зависел от позиции губернатора М.Н. Галкина-Враского (1832–1916; должность саратовского губернатора занимал в 1870–1879 гг.). Интересное свидетельство по этому поводу содержат воспоминания И.Я. Славина, писавшего: «Собственно говоря, курс нашей внутренней политики по отношению к внешним событиям 1875 и 1876 годов не был твердым, неуклонным, определенным и прямолинейным. Сегодня воспрещалось то, что вчера разрешалось и поощрялось. Бывший в это время саратовским губернатором М.Н. Галкин-Враский лично мне говорил, что почти ежедневно получались из министерства приказы и распоряжения, отменявшие предшествующие, и в массе их трудно было разобраться, что можно разрешать, что воспрещать, что поощрять, что терпеть, что допускать. Очевидно, директивы в этом направле-

1 Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. С. 619.

79

нии, исходившие от министерства, находились в зависимости от хода и положения дипломатических переговоров по балканским делам и от настроения высших правящих сфер, которое, по слухам, менялось, смотря по тому, какая из придворных партий одерживала верх и получала преобладающее влияние»1.

Саратовский губернатор, безусловно, проявлял искусство политического лавирования, но справедливость требует отметить тот факт, что в целом он лично немало содействовал росту славянского движения в Саратове. Это объяснялось, видимо, наличием у него собственных симпатий к славянофильским идеям. Немаловажную роль играли личные контакты Галкина-Враского с признанными лидерами славянского движения в России – руководителем Московского славянского комитета И.С. Аксаковым, российским послом в Константинополе Н.П. Игнатьевым и генералом М.Г. Черняевым, возглавившим Тимокско-Моравскую армию во время Серботурецкой войны. Игнатьев, Черняев и Галкин-Враский принимали участие в российской дипломатической миссии в Хиву и Бухару в 1858–1859 гг. и с этого времени поддерживали между собой общение.

Всреде саратовской общественности был даже поставлен вопрос об организации отдельного Славянского комитета в Саратове.

К1875–1876 гг., как было выяснено крупнейшим специалистом по истории славянских комитетов С.А. Никитиным, относился пик общественный активности, связанный с открытием их местных отделений. В это время главной задачей был сбор материальных и денежных пожертвований сначала на нужды герцеговинских и болгарских повстанцев, беженцев и пострадавших от карательных акций в Османской империи, а впоследствии на отправку и вооружение русских добровольцев, отправившихся на сражения Сербо-турецкой войны. В связи с этим в различных городах Российской империи стали стихийно складываться группы по организации сбора пожертвований. В отдельных случаях их лидеры ставили вопрос о легализации в качестве ответвлений славянских комитетов (как правило, Московского или Петербургского). Никитин среди нелегализованных местных «славянских комитетов» называет и саратовский.

Вавгусте 1876 г. уездный предводитель саратовского дворянства А.И. Шахматов отправил письмо И.С. Аксакову с запросом об открытии в Саратове отделения славянского комитета. В послании в частности говорилось: «…я полагал бы необходимым для централизации всех пожертвований в Саратове и уездах его деньгами и предметами и содействия лицам, изъявившим желание принять личное

1 Славин И.Я. Минувшее – пережитое. С. 94.

80