В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

Наполеон I8 стал терпеть неудачи после того, как стал пренебрегать советами своих маршалов.

Другим моим вновь приобретенным знакомым был один киевский помещик, родом поляк, оказавшийся весьма добродушным человеком. Мы с ним стали толковать о ходе хозяйства саратовских и киевских помещиков и вскоре совершенно сошлись. В моем новом знакомом сейчас можно было узнать человека практического и деятельного; у него с чем-то 700 дес. земли, которые почти все сам засевает и получает изрядный доход, хотя и жалуется, что доход все-таки мал. Я считаю долгом распространиться об этой личности особенно потому, что во мне всегда существовало сомнение относительно того, действительно ли поляки удаляются от русских и относятся к ним враждебно, о чем, между прочим, мне говорил и упомянутый киевский студент; не более ли виноваты в этом случае сами русские? Может быть, это простая случайность, но за Киевом я познакомился в вагоне еще с одним поляком, который, несмотря на короткий промежуток времени, проведенного вместе, положительно изумил меня своим радушием; он совершенно разоткровенничался передо мною, рассказывал о своих делах, даже о семейных (его отец за участие в восстании9, кажется, сослан и лишился своих имений, лишь ничтожной долей которых пользуется мой откровенный собеседник. Какой бы, кажется, нужно еще причины, чтобы недружелюбно относиться к русским10?). Наконец, узнав, что я отправляюсь корреспондентом на место военных действий, этот господин положительно вытребовал у меня слово написать ему оттуда хоть несколько слов… Но возвратимся к оставленному первому знакомому, киевскому помещику. – Это человек бывалый и ему было что порассказать. Он, между прочим, будучи принят за французского шпиона, был невольным очевидцем сражения под Гравелотом11, когда его под свистом пуль провожал прусский конвой. «Эдак они меня две недели продержали, черт их возьми! – рассказывал мой собеседник не без комизма, – да что еще, есть не давали, денег давал – купить негде. Ну и пощелкали же их в то время! Здесь я только составил себе понятие о той массе трупов, которые остаются после сражений. И после этого сражения я видел Бисмарка12, ходящего между трупов с сигарой в зубах, в ботфортах по щиколотку залитых кровью, и с убийственным равнодушием смотревшего кругом. Я возненавидел его с тех пор за это равнодушие. Пусть их там говорят, что ради великих целей – великие жертвы… много они теперь выиграли?»... После этого мы стали разговаривать о восточных делах. «Эх! – заметил мой собеседник, – если бы я не был семейным человеком, непременно бы поехал туда и поступил волонтером»… Да, видно дело южных славян дорого всем славянам!

211

За Курском замечаешь уже некоторую перемену в воздухе, чувствуешь, что приближаешься к югу. Воздух становится мягче, нежнее, растительность веселее. Воксалы13, на место скромных акаций, обсажены гордыми, пирамидальными тополями, а еще ближе к Киеву – белыми акациями. Деревни, с их белыми хатами, тонут в зелени садов. Но вот приближается и ночь. Посмотрим, настолько ли она хороша, как про это говорят. Действительно, наступившая ночь стоила, чтобы о ней говорили, хотя и не было главного украшения южной ночи – луны. Недаром один из пассажиров, в ночь перед нашим приездом в Киев, сказал, вылезая из вагона на одной из станций: «какая ночь! молиться бы только в такую!»

На другой день утром, в окно вагона я увидел золоченые крыши колоколен лавры; до Киева оставалось еще не более 30 верст.

–Как вам нравится Киев? – спросил я своего знакомого поляка.

–Ах, помилуйте! еще бы – Киев.

Киев – сердце юго-западной России, и им гордятся все жители этих мест: и русские, и поляки, и малороссы. Я уверен, что, если бы я спросил о Киеве даже еврея, так и он непременно стал бы расхваливать «свой» Киев. Когда я выразил сожаление о том, что поезд будет стоять в Киеве недолго, почему я и не буду иметь возможности побывать в нем, то мой знакомый сказал:

–А вот посмотрим; если поезд простоит часа два, то я вам покажу наш Киев, мы пойдем вместе.

Оказалось, что поезд действительно должен был простоять два часа, и мы отправились обозревать Киев. Моему знакомому, знающему Киев как свои пять пальцев, такая прогулка, конечно, не могла доставить такого же удовольствия, как и мне; но он все-таки был в весьма приятном настроении духа, в каком лишь бывает человек, показывающий другому нечто занимательное и притом любимое.

–Вот вам наш Киев, – говорил он мне дорогой, – вот это ботанический сад. Запишите-ка… жаль, что теперь туда не пускают: вы вероятно слышали о случае с двумя девочками? Но побывайте-ка здесь весной, когда все деревья в цвету.

Я заглянул сквозь решетку – и пожалел, что туда не пускают. Каждое дерево, ветка и лист говорили о производительной силе почвы и климата. Белые акации разрослись в деревья, из которых можно построить дома.

–А вот этот домишка, – продолжал мой спутник, – посмотритека, каков? Вот и еще строятся, тоже будет не дурен. Вы посмотрите, какой у нас кирпич: киевский кирпич далеко славится! Нигде нет такого кирпича!

Когда мы повернули на Крещатик, то мой путеводитель то и дело замечал: «а каковы магазины? каков домишка?!» – и при этом

212

он сокрушался, что нам не хватит времени осмотреть многие достопримечательности Киева, напр.: церкви, монастыри, которые моему знакомому были тоже дороги, несмотря на то, что он – католик. Мы поднялись на гору и очутились над Днепром, неподалеку от церкви Андрея Первозванного. Какой-то путешественник, любовавшийся с этого места открывающимся видом, построил здесь на свой счет беседку, в которую я взошел, тоже чтобы полюбоваться. Вид действительно прекрасный! Подо мною, несколько налево, был виден как на ладони Подол; прямо передо мной блистал Днепр, а за ним шли луга и кустарники, блистали озера. Вид Днепра и Заднепровья напоминал Волгу в миниатюре. Любуясь развернувшейся предо мной панорамой, я невольно подумал: хорошо бы здесь построить домик и поселиться в нем. В это время в беседку вошел мой обязательный знакомый, остававшийся до того времени внизу. «А знаете ли, – сказал он, – построить бы здесь дом и жить в нем»14. Странное совпадение мыслей, которое, надеюсь, достаточно характеризует испытанное нами впечатление. Вообще все путешественники согласно утверждают, что в Киеве чувствуешь себя как-то уютно и привольно, будто под родными лицами; я со своей стороны вполне подтверждаю это. Киев производил особенно приятное впечатление тем, что в нем нет ничего казарменного; архитектура зданий разнообразна: они не лепятся одно к другому; масса зелени, множество садов. Мы постояли некоторое время в упомянутой беседке молча, после чего мой знакомый опять стал выхваливать Киев и показывать его достопримечательности… «Вот там лавра, вот это крепость, а вот это – вон внизу, под деревьями, – колодец, где по преданию князь Владимир…15» Но времени оставалось немного, и мы должны были торопиться, чтобы не опоздать к поезду. Мы пошли к вокзалу железной дороги уже не теми улицами, по которым шли сюда, почему мой спутник прибегал к новым пояснениям. В одном из переулков мы проходили мимо длинной каменной стены, и тут мой путеводитель заметил: «А вот здесь, поздно вечером, женщинам лучше не показывайся: чуть что – платок ей на голову и вот в эти самые ворота».

При приходе в вокзал, нам не долго оставалось до отхода поезда. Опять дорога, опять замелькали телеграфные столбы, опять замелькали снопы. Местами, впрочем, поле было сплошь засеяно свекловицей, почему и имело совсем особенный вид. Через несколько станций я должен был распроститься с своим обязательным знакомым, отправляющимся в свое имение, и мы с ним расцеловались, как будто были старинными приятелями.

В Херсонской губернии характер природы совсем меняется: всюду степь и степь; ни лесу, ни озера, ни реки. Степь местами покрыта бурьяном, – признак, что здесь была пашня, местами копнами скошен-

213

ного сена и лишь кое-где снопами, бахчами или же зелеными стеблями кукурузы. Все говорило о плодородии почвы, но вместе с тем и о редкости населения. Не видно ни белой колокольни, ни хутора с зеленым садиком; лишь изредка увидишь гурт крупный и сытых коров, а при нем верхового пастуха. Но вот, наконец, из-за бугра показалась деревушка; но что это! 10 – 15 смазанных из глины и камня избенок, разбросанных по косогору совершенно без всякого порядка. Вид степи начинает утомлять меня, и я думаю: туда, скорее туда!

____________

Вот уже четыре дня как я в Одессе. По железной дороге, без остановок, отсюда можно уехать на Кишинев до Унгена16 лишь по средам

исубботам, по субботам же отходят и пароходы на Дунай. Я выбрал последний путь и таким образом потерял три дня, на что есть некоторые причины: право, без них трудно усидеть на месте в настоящее время. Впрочем, как тот, так и другой путь совершенно безопасны. В Румынии, положим, дело обходится не без прижимок, а иногда даже не без задержек; но все это, как я слышал от людей вполне компетентных, делается лишь для виду, чтобы отвести глаза туркам. Прибыв в Одессу, я первым делом адресовался в редакцию одной из местных газет17, где мне и указали на одно лицо, примыкающее к местному Славянскому комитету. Однако я не комитету обязан полученными мною сведениями, членам которого, как кажется, все те пункты, над которыми задумывается голытьба, интересам которой главным образом и должен соответствовать Славянский комитет, мало известны. К счастью, то лицо, к которому мне посоветовали обратиться, без напускного всеведения, посоветовало мне обратиться еще к одному лицу, так как это «человек бывалый, – он больше нашего знает». Замечу, что этот человек в официальном отношении в деле славянства не играет никакой роли, но на деле его деятельность весьма широка; это незаменимый человек, и его табачную лавочку (вот его положение в свете) знают едва ли не все южные славяне, которых теперь в Одессе много. Представьте себе мужчину средних лет, повыше среднего роста, блондина, что случается довольно редко между сербами, с рябоватым лицом, которое могло бы назваться вполне обыкновенным, если бы не серые на выкате глаза, выражение которых, я не берусь передать. С виду этот человек, – назовем его хоть N, – будто всю свою жизнь провел в своей лавочке; но на самом деле он ее часто оставляет «по делам». В его лавочку является посетителей больше, чем в другие, но большинство не за папиросами и табаком. N знает все, что касается тех мест, говорит на всех тамошних языках

инаречиях. По всем вероятиям, он не один раз был в турецком переплете, хотя и не говорил ни слова об этом. Узнав этого человека, я не-

214

вольно вспоминаю Инсарова18; наружность положим другая, другая и обстановка, но меня все-таки подмывает спросить N, нет ли у него рубца на шее.

Третьего дня мы с N делали некоторые покупки, после чего он мне предложил зайти в один ресторан, чтобы познакомить меня с местным славянским обществом. Понятно, что я согласился, будучи заинтересован обещанным мне знакомством; вдобавок одну из моих покупок по русскому обычаю, следовало вспрыснуть. – Обстановка ресторана более чем скромная, не имела в себе ничего особенного, славянского – разве лишь то, что на стене, на самом видном месте, висели портреты вождей последнего восстания, да на столе лежал листок сербской газеты «Застава». Но особенный характер ресторану предавали сами посетители, все, за ничтожным исключением, южные славяне – с их смуглыми лицами, черными усами и густыми волнистыми волосами. Мы подсели к столу, на котором лежал листок упомянутой газеты и где сидело уже несколько человек, толкуя о политике. N взял газету и стал читать вслух; в ней говорилось о бедствии болгар, об успехах сербского оружия и о генерале Черняеве.

–Скажите, пожалуйста, – перебил я N, – действительно ли велика между сербами популярность генерала Черняева, о чем говорят наши газеты, и не было ли на избрание его каких-нибудь особых причин, напр., какого-нибудь постороннего влияния, – так как мне доводилось слышать и такое предположение?

–А! Черняев! – отвечал N, – как же! он вполне популярен между сербами, и они его сами выбрали, без всякого постороннего вмешательства.

–Мы его выбрали! – подтвердил другой серб не без азарта.

–Как же узнали о нем сербы? – опять спросил я.

Тут мне N стал рассказывать, как Черняев, еще будучи издателем «Русского мира»19, отстаивал в этой газете интересы южных славян, как это понравилось сербам, как они затем поинтересовались разузнать, что это за личность Черняев. Узнав все это, я, конечно, уже не придавал ровно никакого значения словам ехавшего вместе со мной ташкентца.

Затем разговор зашел о черногорцах, которых все называли молодцами, рассказывая о их героических подвигах. Все единогласно подтверждали, что черногорцы всегда разобьют неприятельское войско, хотя бы превышающее их численностью в четыре раза. Но насколько хвалили черногорцев, настолько же порицали болгар и называли их баранами.

– Удивительный народ! – говорил N, – их режут, а они еще сами шеи протягивают, вот бараны то!

Бывший при этом болгарин только посмеивался.

215

После этого разговор зашел о турецких солдатах20, и кто-то презрительно отнесся к ним; но его сейчас же перебили, что особенно приятно поразило меня, так как тут не хотели утаивать достоинств даже врагов.

–Нет, вы этого не говорите! – сказал один высокий брюнет, – турецкий солдат хорош: небольшого роста, но широкий с выпуклой грудью и сильный, при этом отличный фехтовальщик; он вынослив

ибезропотен. Один такой турок на моих глазах свернул высокого черногорца, силача, и мы не успели моргнуть, как турок запустил ему кинжал в сердце.

Все подтвердили такой отзыв, потому что тут было немало людей, у которых многое совершалось на глазах.

В это время в дверях показался новый посетитель – черногорец, как я узнал после, – плохо одетый, с впалой грудью и вообще унылым видом. Он разыскивал N, который сейчас же встал и подошел к нему. В разговоре N кивнул своему собеседнику на меня, вероятно, сообщая, что я еду корреспондентом туда, и тут во взгляде незнакомца, обращенном на меня, я мог прочесть что-то вроде привета. Черногорец вскоре удалился, а N занял свое место.

–Вот, – сказал он мне, – вы хотели ехать сегодня (дело было третьего дня), подождите до субботы, вас поедет небольшая кампания. Этот черногорец тоже отправляется туда; тамошние места он знает не хуже любого волка. Мы с ним вместе… после 62 года…

Из ресторана я отправился с N к нему на квартиру, или, лучше, сказать в комнату при лавочке. Когда мы пришли, там уже сидел бывший в ресторане болгарин, короткий знакомый N, и еще один, потом N взял со стола какую-то бумажку и стал ее читать. «Гадина, N!» «Это что такое, это твоя рука?» – обратился он к болгарину. «Ну, брат, вот ты видишь эту штуку, – добавил N, взяв со стола револьвер, – я сейчас покажу тебе примерную войну, – раз, – два! И довольно с тебя».

–Вы конфузите револьвер, – сказал он, – неужели не довольно одного раза?

–Видите ли, болгарам нужно отдать справедливость в одном, что лбы у них крепкие, почему одного выстрела мало.

В комнате сидела жена N с маленьким ребенком.

–Ну, – сказала она, играя с последним, – ты пойдешь на войну? мама тебе пистолет купит.

Немудрено, что при таком воспитании из детей вырастают солдаты. Впрочем, сам N не отправляется в Сербию (он нужен и здесь со своими советами и опытностью); он даже как-то сказал в шутку, что пошел бы драться с турками только в том случае, если бы последние дали расписку, что не убьют его. На что я ему заметил, что такие слова вовсе не означают, что у него недостаточно храбрости, потому что

216

кто же нынче верит турецким векселям. Нужно сказать и то, что у N семья, которой без него положительно некуда деться.

Напоследок скажу, что вообще в Одессе движение в пользу славянства довольно заметно; нужно только знать, где появиться. Представителями этого движения являются главным образом южные славяне, а из них преимущественно сербы. Относительно русских, стремящихся в те места, приведу замечание N: «много пустозвонов». N не вполне одобряет и деятельность местного комитета. Но пока довольно… до свидания, или, вернее, до следующей корреспонденции, читатель! Завтра отправляюсь на «Меттернихе»21 до ТурноСеверино, оттуда через Дунай на лодке до Кладово, а там недалеко и до Черняева.

Одесса, 23 июля.

II

24 июля, согласно предположению, о котором читатель знает по первой моей корреспонденции, мы отправились из Одессы. Я говорю «мы», потому что стремящихся в Сербию собралось целое общество, хотя не все члены его были приятными компаньонами. Между нами был фармацевт, выдававший себя за доктора, пока его не уличили во лжи; между нами был шалопай, выдававший себя за студента, хотя этому никто не мог поверить; между нами был старичок, отставной военный, человек крайне добродушный и вполне не глупый, но, к сожалению, не в меру юный духом, почему ему не хватило взятых на продовольствие денег. – Впрочем, этому несчастию подвергся не он один. – Остальные русские были все народ разношерстный, познакомившийся друг с другом уже на пароходе, или лишь двумя-тремя днями раньше. Из этих было несколько человек вполне порядочных. Пусть не удивляется читатель тому, что я пишу: будем помнить, что всегда и везде могут найтись люди, способные эксплуатировать всякую идею, особенно когда к этому являются некоторые пособия. Я говорю о материальных пособиях, которые главным образом и дают средства попасть в Сербию разной дряни и потом компрометировать своим поведением других. Сочувствие русских к сербам вполне понятно, и дай Бог, чтобы оно еще увеличилось; но все же этому сочувствию следует дать должное направление, чтобы, вместо помощи известному делу, не навредить ему. Я должен предупредить читателя, чтобы он не придавал моим словам общего значения; весьма вероятно, что из России проехала в Сербию не одна компания, составленная из людей на подбор хороших, и действительно, как я услышал впоследствии, из русских есть в Сербии немало дорогих людей; если же есть и дрянь, то везде в семье не без урода. Несколько дней, прожитых

217

мною в Одессе, подготовили меня к ожидавшему меня обществу, почему я не могу сказать, чтобы был разочарован.

Но одного я не ожидал встретить на австрийском пароходе – это сочувствия к русским матросов, выбираемых исключительно из австрийских славян, потому что на море немцы никуда не годятся, как мне заявил один из матросов. Главным нашем покровителем был лоцман, человек высокого роста и сильного сложения, который вообще при нужде мог защитить; и действительно, он, как говорили в нашей компании, спас уже одного русского офицера. Матросы с первого раза, по наружности, узнав, что мы русские, а потом заметив, что мы составляем особое общество, скоро поняли, куда мы едем, и потому окружили нас своей предупредительностью. Нам советовали не выходить на турецкий берег, а в других местах бояться шпионов. Впрочем, бояться последних нам было нечего, потому что с нами не было ровно ничего преступного; у одного лишь был револьвер с сотней патронов, но все это лежало в таком месте, что не могло возбудить постоянного внимания. К нам относятся сочувственно не только матросы-православные, но даже матросы-католики, один из которых даже уверял, что все предводители народного движения в Боснии и Герцеговине тоже из католиков. Я помню, какой шум подняли на нашем пароходе матросы-славяне, когда они получили известие о крупных удачах черногорцев и сербов. «Ага! Мухтар-паша22! а! Селим-паша23!..» – кричали матросы, собравшись на носу парохода, и, наконец, прибегли к чисто русской брани, желая красноречивее выразить свою ненависть к туркам. Сочувствие к русским в румынских городах на Дунае, где много славян, тоже весьма заметно. Оно, вероятно, существует и в турецких городах, но мы здесь не сходили с парохода и потому я ничего не могу сказать об этом. Но в Галаце24, когда наш пароход только что подошел к пристани, меня особенно поразил следующий случай. Я стоял у барьера, ожидая пока схлынет толпа, стремящаяся с парохода, как вдруг к этому барьеру подходит какая-то особа в общеевропейском костюме, развязно перекидывает барьер и раскланивается, не обращая, впрочем, своего поклона ни к кому в особенности, но что-то пробормотав по-русски. В это самое время какой-то красивый брюнет, стоявший позади первого незнакомца, подмигнул мне и, высунув язык, сделал такую ехидную гримасу, повернувшись к незнакомцу, что я понял, что последний шпион. Красивый брюнет оказался сербом и после был нашим путеводителем по Галацу, так как наш пароход должен был простоять в нем вечер и ночь. Мы, русские, прежде всего пожелали напиться в Галаце чаю, потому что чай на австрийских пароходах и плох, и непомерно дорог; вдобавок буфетчик, кажется венгерец, в противоположность с матросами, относился к нам далеко не дружелюбно и уверял, что де-

218

лает нам одолжение, если продает нам что-нибудь из съестного или напитков. В Галаце, при помощи упомянутого серба, с которым нас познакомил лоцман, мы скоро нашли чайную, содержимую русским. Этот русский разменял некоторым из нас русские деньги, снабдил некоторыми советами и в заключение угостил вином, которое по всему Дунаю весьма дешево. Неподалеку от стола, за котором мы пили вино, сидело еще двое каких-то господ, и когда мы, под аккомпанемент гармоники, на которой играл наш земляк, спели одну из русских песен, то вдруг один из незнакомцев с стаканом вина подбежал к нам и тоже спел какую-то славянскую песню, содержание которой я не понял, кроме того, что в ней советовалось бить турок. Певец, австрийский славянин, пел весьма энергично, и как только в песне упоминалось о турках, то он начинал топтать ногами воображаемого врага.

Из Галаца, где мы пересели на другой пароход, вместе с нами поехал один черногорец, бежавший из турецкой тюрьмы. По его словам, в скором времени должны были прийти в Галац еще 9 человек, тоже бежавших. Этот черногорец, само собой разумеется, не имел никакого вида, почему ему никаким образом не удалось бы попасть на австрийский пароход, если бы ему не помогли матросы. Они провели его и усадили куда-то в трюм, откуда он решился выйти лишь через несколько времени. Мы думали, что черногорцу нечего есть, хотели помочь ему, но он отказался, так как имел уже все нужное – даже табак (этим его снабдили галацкие славяне).

Дальнейшее наше плавание не имело в себе ничего особенного. За Галацем и несколько раньше, на нашем пароходе стали появляться турки; они держали себя смирно, и лишь некоторые из них косо посматривали на урулов25. Однажды турки читали свою газету и потом стали разговаривать, а бывшие с нами два серба, турецкие подданные, умеющие говорить по-турецки, подслушали их и передали нам. В турецкой газете говорилось, что турки заняли укрепленную сербами позицию, но через три часа снова отступили, считая свое наступление не безопасным. Турки терялись в догадках, чтобы это значило; но мы, русские, хорошо понимали причину отступления турок, потому что незадолго перед тем Черняев уступил свою позицию, предварительно минировав ее, вследствие чего изрядное количество турок взлетело на воздух. Потом турки горько жаловались, что нет никакой возможности драться с черногорцами, сгубившими столько турецких пашей.

В Турно-Северине мы обедали и потому составили некоторое понятие о местном кулинарном искусстве, имея полное право сказать, что нам задали перцу.

Из Турно-Северина мы не поехали на Кладово, как предполагали, а взяли билеты до Белграда, куда и прибыли 29 июля ночью. Нас встретили сербы, нарочно назначенные для этого правительством,

219

исо всевозможным вниманием разместили нас по гостиницам, дав в провожатые несколько полисменов. О Белграде или о различных слухах, дошедших до меня, я пока не буду писать, потому что за различными хлопотами и беготней положительно не имею времени. Скажу только, что третьего дня (30 июля) я был свидетелем отправки к Алексинацу легиона княгини Натальи, сформированного на ее личные средства. Весь легион составлен из сербских волонтеров, вообще очень молодых, частью даже из мальчиков, из которых одному всего лишь 14 лет, и он уже два раза ранен и ранее срока убежал из больницы, чтобы снова драться с турками. Легион двигался по улицам, кричал «ура!» и «живио!» Тоже кричала многочисленная толпа, провожавшая своих сыновей и братьев. Нечто бурное, страшное было в этом движении, несмотря на молодость волонтеров и на их не особенно сильное телосложение; многие голоса охрипли от крику, но все еще продолжали кричать. Почти у всех были воткнуты букеты цветов в синие волонтерские шапочки; многие по дороге целовались со своими родными и знакомыми. Словом, картина была из таких, которая и в постороннем наблюдателе могла вызвать слезы восторга. (Позабыл сказать, что костюм волонтеров состоит, кроме синий шапочки, из суконной блузы с окладным воротником и красными петлицами и из синих пантопонов.) Легион продолжал петь и кричать

ипосле того, как сел на пароход. Я взошел на гору и смотрел оттуда. Здесь я повстречал знакомого сербского священника, ехавшего некоторое время на одном с нами пароходе. – «Вот посмотрите, сказал мне этот священник: как бодро отправляются на битву; а вот был я в Константинополе26, так там все плачут»… Пароход отъехал, а крики все еще продолжались; и с парохода, и с берега махали шляпами…

Завтра отправляюсь в Алексинац27, потому что у меня все уже готово, начиная с «объявы» (вид на проезд и беспрепятственную выдачу лошадей). Итак, до следующей корреспонденции!

Белград, 1 августа 1876 г.

P.S. На днях сербы отдали туркам Неготин, но этого пугаться нечего. Вообще же турок бьют, хотя решительных битв и нет.

III

(пиСьМО иЗ Сербии)28

Делиград, 5 августа.

По прошлой моей корреспонденции читатель знает, что я отправился из Белграда в Алексинац; но в силу случившихся обстоятельств я должен был остаться в Делиграде (не доезжая 15 верст до Алексинаца) – куда в последнее время перенесена главная квартира

220