В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

Черняева и где находится вторая операционная линия ТимокскоМоравской армии. Здесь в первый раз в своей жизни я увидел разнородные окопы, канавы, волчьи ямы, рогатки и тому подобные изобретения ума человеческого для своего врага. В Делиграде сосредоточено до 30 тыс. войска, почему невольно чувствуешь, что живешь в военном лагере. Мимо меня ходят солдаты, мелькают штыки; немного подальше происходит ученье, раздаются сигналы, бой барабана, кричат «ура». Я пишу свою корреспонденцию в шалаше, сделанном из древесных ветвей с листьями, в котором со мной живет еще несколько человек русских; сплю на сене не раздеваясь, по ночам кормлю своим телом блох, хожу умываться на родник, утираюсь носовым платком – и при всем этом совершенно здоров и в великолепном расположении духа: с своей жизнью я уже совершенно освоился.

Вчера несколько человек русских, в том числе и я, представлялось генералу Черняеву. Он встретил нас ласково, каждому пожал руку и в заключении сказал поступающим на военную службу: «Я надеюсь, господа, что вы не ударите лицом в грязь и оправдаете то мнение, которое о нас здесь составили»… На русских здесь вся надежда, так как своих офицеров весьма мало. Бывшие в России юнкера, случается, командуют батальонами. Сами сербы с большим доверием смотрят на русских29, чем на своих. Сербским офицерам это несколько досадно; но и они мирятся, видя безвыходное положение. Когда мы ехали на почтовых от Дубравицы до Делиграда, то нас осыпали всевозможным радушием и не раз спрашивали, что скоро ли придут к ним на помощь русские войска. Русские войска, действительно, не помешали бы здесь; все военные из русских единогласно подтверждают, что будь здесь один русский батальон – и это значило бы весьма много. Относительно сербских солдат, которых я видел, скажу, что они недостаточно обучены, и у них нет солдатских преданий, вследствие юности всей армии. Вчера я попробовал заговорить с одним сербским солдатом и спросил между прочим: трусы ли турки? – «И турки плашливи (трусливы), и мы плашливи», отвечал солдат. – «Но все-таки турки убежали от вас?» – спросил я дальше. – «И турки бегали, и мы бегали», – отвечал мой собеседник, подделываясь под русскую речь и

стаким добродушием, что как будто разговор шел об игре в снежки, а не о настоящем сражении. И это был солдат 1-го класса, т. е. вооруженный ружьем, заряжающемся с казны, и более других обученный. Я, будучи человеком совсем не военным, все-таки присматриваясь к учению сербских солдат, не мог не заметить в них большую разницу

срусскими – и эта разница не в одной выправке, умении держать ружье и маршировать, но во всем складе сербского солдата, в непонимании своего значения, даже в некоторой неохотливости, с которой он отправляет свою службу. Третьего дня я видел как сербские солдаты

221

копали яму: все работали вяло, даже вступали в препирательства – кому работать, кому отдыхать, кому везти наполненную землей телегу. Но не могу умолчать о следующих достоинствах сербских солдат: они, как говорят, хорошие стрелки и люди вполне не унывающие, даже при неудаче, что, может быть происходит от недостатка военного самолюбия. По вечерам у нас можно видеть национальный сербский танец под звуки какого-то инструмента вроде флейты. Вообще говоря, тем сербским солдатам, которых я видел, с европейской точки зрения, не достает многого, потому что сама армия очень юна; но они могут стоять против турок, которых они боятся ни чуть не больше, чем и последние их. Одно только – больше бы русских офицеров и вообще русских. Последние, впрочем, и так прибывают сюда каждый день. Русские доктора в этом отношении заявили себя с самой хорошей стороны.

6-го августа.

Вчера я должен был прервать свою корреспонденцию, потому что ко мне в шалаш пришли в гости два черногорца, которых здесь человек сорок. Во время разговора у одного из гостей я вынул из ножен саблю и удивился, что она была сломана. Черногорец пояснил, что его саблю перерубил под Зайчаром30 турок, которого он все-таки сумел убить и обрубком, в доказательство чего показал следы крови на своей сабле. Черногорцы говорили, что каждый из них уже убил по нескольку турок. Я распространился об этих людях особенно потому, что из них, частью из сербов, а по большей части из русских – составляется особый отряд под особым покровительством самого Черняева. От отряда ожидают очень многого, и попавших в него хотят назвать пластунами31, потому что служба этого отряда будет иметь место главным образом на аванпостах32.

Третьего дня в Делиград пришел отряд болгарских волонтеров (1200 человек). Офицеры этого отряда все из русских, потому что болгары, кроме русских, не признают никакой власти33. Сербов они не любят; первые платят им тем же. Я познакомился с офицерами этого отряда и из разговоров с ними понял, сколько нужно геройского самоотвержения, чтобы руководить грубой толпой, привыкшей повиноваться лишь турецкому ножу. Теперь эта толпа уже кое-че- му обучена; но один из офицеров, человек весьма крепкий, говорил мне, что он, обучая свою чету, расстроил грудь и потерял голос. Этот офицер был письмовыводителем34 у какого-то мирового судьи и прибыл в Кладово лишь с двумя динарами (то же, что франк) в кармане. Другой офицер, кажется, юнкер; третий – воспитанник Академии художеств. Первый офицер рассказал мне, между прочим: «Чтобы чтонибудь сделать с нашими болгарами, мы должны употребить страш-

222

н. СерАфиМОВич

С теАтрА ВОйны:

иЗ ЗАпиСнОй КнижКи ВОлОнтерА

пиСьМО 1-е.

Белград, 14(26) июля 1876 г.

Наконец, вот и в Белград – столица Сербского княжества; цель нашего путешествия почти достигнута. Говорю «почти», потому что предстоит еще сделать переезд в главный штаб сербских войск – Делиград, где в то время имел пребывание князь Милан. В городе однако же мужчин, способных носить оружие, мало: все они ушли сражаться за независимость. Никогда еще, быть может, на улицах и в кофейнях сербской столицы не слышался такой разнообразный говор, такое смешение наций, как теперь. Вы могли встретить и невозмутимого англичанина, и француза, и итальянца, и поляка, и даже черкеса в его национальном костюме. Но в последнее время стал преобладать русский элемент; здесь вы могли наткнуться не только на нашу братию – отставных офицеров, но попадались вам также отставные унтер-офицеры, льготные казаки, солдатики, у которых, как говорится «руки зудели» на «турку»1. Толкотня на улицах была невообразимая. Мы с почтенным Яковом Степановичем (Я.С. Ф-в, волонтер, отставной гвардии полковник) насилу добились до какой-то фуры, куда натаскали наши вещи, влезли туда сами и торжественно тронулись в путь, т. е. просто-напросто отправились искать квартиру. Возница наш, молчаливый, угрюмый старик серб, то и дело подгонял хворостиной пару волов, запряженных в нашу повозку вместо лошадей. Встречавшиеся с нами прохожие глядели на поезд с любопытством и порой даже указывали на нас пальцами. Наконец, после разных поворотов то вправо, то налево, мы поднялись на гору, обогнув крепость, свернули еще в какой-то переулок и остановились

224

у низенького, одноэтажного домика с одним окошечком на улицу. Возница наш слез и отправился во двор – предупредить, должно быть хозяина. Через четверть часа показался на улице седой, довольно почтенной наружности старик и спросил нас по-болгарски: какой мы нации? Получив ответ, что мы русские, он сказал: «а русс, русс!» и знаком пригласил нас войти во двор2. Расплатившись с извозчиком, мы не замедлили воспользоваться приглашением; вещи тотчас же были подхвачены и перенесены из телеги в комнаты каким-то разбитным, смуглым малым в красной феске.

В комнате, отведенной нам предупредительным хозяином, было 2 окна, выходивших во двор, 2 тюфяка на полу, исполнявших роль диванов, стол, стул и в pendant3 ко всему огромный глиняный кувшин с водой. Но ведь – «a la guerre сomme a la guerre»4, а потому, руководствуясь этим правилом, мы начали устраиваться со всевозможным комфортом. Окна тотчас же настежь, на столе зашумел походный, складной самоварчик, появились и прочие чайные принадлежности, выскочившие из погребца на свет Божий. Тюфяки покрывались коврами, на коврах очутились кожаные подушки, а сами обладатели всех этих богатств уселись – один на подоконник, другой на стул – наслаждаться чаепитием.

«Что, Николай Константинович, добрались-таки!» – сказал Яков Степанович, принимаясь чуть ли не за двадцатую чашку чая.

–Да, – сказал я, – прибыли благополучно. Теперь надо поотдохнуть, поглядеть город, явиться куда следует, а там и в Делиград.

–Чего глядеть-то тут! замечательного, я думаю, ничего нет.

–Так-то так, а все-таки не мешает денька два потолкаться, может, кого-нибудь из наших еще подцепим, – веселее будет вместе ехать.

Разговор наш на этом месте был прерван хозяином, который видимо желал вступить с нами в разговор, но разговор этот как-то не клеился, потому что мы плохо понимали друг друга.

Уже смеркалось, когда, напившись чаю, мы прицепили сабли и отправились побродить по улицам. По переулкам идти было чрезвычайно неприятно: то и дело ухабы да камни, навстречу ежеминутно попадались тяжело нагруженные фуры, куда-то спешившие.

Спустившись вниз на площадь и пройдя мимо здания реального училища, где в настоящее время открыта контора для вербовки волонтеров в английский кавалерийский легион Мак-Ибера5, мы вошли в одну из более освященных кофеен. Народу было пропасть; все это кричало, спорило, сидя за отдельными, стоявшими по стенам, столиками. Спросив себе бутылку Токайского6, мы принялись оглядывать посетителей. Ближе к нам сидели два поляка, громко о чем-то рассуждавшие; поминутно слышались с их стола фразы: «може быць пошлион до Землина, а бардзо добже, до брони»7 и проч. Немного да-

225

лее четверо «азиатских человеков с ганжалом» рассуждали, размахивая руками (все эти рыцари в черкесках, как я узнал впоследствии, ни более, ни менее, как наши кубанские казаки); в углу кто-то во все горло читал газету «Journal de St.-Petersbourg»8, а у буфета смуглый сын юга в синем мундире, с посоловелыми глазами – самым сладчайшим голосом просил чуть ли не в сотый раз «una fiasco dal vino»9. Мы с Яковом Степановичем уже отчаялись встретить земляков, как вдруг входная дверь шумно распахнулась и в комнату вошли толстяк с добродушной физиономией и молодой белокурый юноша. – «Что же – выпьем?» – сказал первый. – «Согласен», – ответил второй. Они сели напротив нас, спросили две бутылки виноградного и стали пристально на нас посматривать. Наконец, толстяк не выдержал. «Слушай, корнет, – сказал тихо толстяк, – ведь это наша братия русопёты10». Налив стакан вином, он подошел к нам и грузно опустился на стул. «Извините, господа, мою бесцеремонность, – сказал он, – но я по облику вижу, что вы русские». Мы отвечали утвердительно. «Когда так, позвольте рекомендоваться: отставной капитан 17-й пехотной дивизии 66-го бутырского полка11 Николай Васильевич З-н. Прошу любить и жаловать». Он мигом опорожнил стакан, мы последовали его примеру и отрекомендовались. «А этот (он указал на своего спутника) мой милейший попутчик – отставной кавалерийский корнет Иван Иванович Н-чев». Знакомство завязалось живо. Не прошло и четверти часа, как весельчак капитан овладел нами совершенно; поминутно вытаскивая из пачки Лаферма12 папиросу за папиросой, он курил, угощал других и при этом болтал без умолку. Вскоре мы узнали и его биографию: в отставке он уже давно и сперва было мирно поселился в Курске, но весть о войне и об отправлении на театр войны волонтеров разбудили его мирное житье13. Продав домишко, кое-ка- кие вещи, он, недолго думая, полетел в Сербию. На пути, в Кишиневе он встретился с корнетом, и затем уже всю дорогу они не разлучались. Капитан в шутку называл корнета «Телемаком»14. В таких приятных разговорах мы и не заметили, как прошло время. Расставаясь, мы дали друг другу слово увидеться на следующий день здесь же и решить отъезд.

На следующий день, одевшись сколь возможно лучше, мы отправились к военному министру; но нам сказали, что он уехал в Делиград, и вместе с тем пригласили в канцелярию военного министерства, где выдали бланки на получение, если мы пожелаем, оружия. Войдя в арсенал, помещающейся здесь же, неподалеку, мы увидели небольшого роста седенького чиновника, который, расспросив нас на чистом русском языке про наше звание, чин, имя, отчество и фамилию (причем записал все эти подробности в книгу), велел стоявшему у дверей милиционеру провести нас в залу арсенала, где, по предъявлении

226

бланков, нам выдали по револьверу системы Бланшара15 с полным прибором. – По настоящему затем следовало явиться к его высокопреосвященству (сербскому митрополиту), но и его не было: он тоже уехал в Чуприю16, где санитарный отряд, недавно прибывший из России, устраивал лазарет. Город на меня никакого особенного впечатления не произвел; меня так и тянуло туда, где гремели орудия, где раздалась ружейная трескотня – хотелось попробовать новых ощущений, хотелось стать грудью против неприятеля17...

Скажу теперь несколько слов о городе вообще. Белград (Alba graeca, Weissenburg) – красивый городок на правом берегу Дуная, у самого устья большой реки Савы. Жители в нем, большею частью, сербы. Много красит город цитадель, возвышающееся над окружающею ее местностью футов на 800. Вершина крепостной горы обнесена стеною; здесь жил паша, распоряжавшейся городом. Слияние реки Савы с Дунаем очень оживлено в торговом отношении. Множество парусных и паровых судов, пароходов (в том числе и австрийский пароход «Erzherzog Ferdinand») грузятся и выгружаются на пристани, забирают пассажиров и снуют вверх и вниз по течению. По набережной – много контор пароходных компаний; есть и «Австрийский Ллойд», и торговые конторы, живет агент нашего русского «общества пароходства и торговли», есть даже доверенный от французского общества «Mеssagerie maritime». На другой стороне Саввы, тоже на берегу Дуная, расположен славянский городок Землин18; в нем до 15 тысяч жителей, карантин и довольно значительная торговля. Устье Савы весьма широко и потому Землин кажется из Белграда живописным, красивым городком. В самом Белграде прибывшему путешественнику покажутся сперва странными такая толкотня, такое разнообразие на улицах; поминутно тянутся телеги, фуры; ремесленники работают тут же на улицах, вьючные ослы двигаются взад и вперед; вся эта обстановка городской жизни – самая разнообразная, оживленная, отчасти с восточным характером. Теперь Белград объявлен на военном положении, что не мешает однако же общему движению и суете. На главной площади стоит ряд зеленых и коричневых зарядных ящиков, предназначенных к отправлению в главную квартиру; тут же суетятся военных приемщики, записывая в журналы число отправляемых снарядов и оружия. А за крепостной стеной взвился высокий белый минарет, с которого уже не слышен звонкий голос муэдзина, призывавшего когда-то к молитве правоверных… Слово «турок» считается у сербов и вообще славян чем-то позорным. «Не бранись, дитятко, собакою, – говорит иная мать, – не бранись ослом, это не хорошо; собака – зверь верный, хороший, в беде не продаст, издохнет – а не даст своего в обиду; осел тоже зверь хороший, трудящийся: он тебя и пока-

227

тает, и муки привезет; а если что не хорошо, если кто дурной человек, то скажи – “турка”».

Вечером мы опять отправились на условленное «rendez-vous» в кофейной. Капитан уже был там, и на этот раз в компании еще одного русского чиновника Михаила Петровича С-ча, служившего прежде в Бакинской контрольной палате.

Когда до Михаила Петровича дошел слух о страдании наших братьев славян, он подал в отставку и на свой счет махнул на театр войны. (Сперва на Поти, Одессу, оттуда через Кишинев на Яссы, ТурноСеверин, Белград; другой путь через Варшаву на Одерберг.)

Так как в Белграде нас ничто более не задерживало, то на том и порешили, чтобы завтра же отправиться в дальнейший путь, т. е. в главную штаб-квартиру в Делиграде, направляясь в Алексинац. (Делиград находится в 6 верст к северо-западу от Алексинаца по Парачинской дороге.)

пиСьМО 2-е.

Городок Парачин, 18(30) июля 1876 г.

Вся наша компания, увеличившаяся еще двумя волонтерами, бывшим артистом Л-м и отставным поручиком Ч-том, прибыла благополучно в маленький городок Парачин (верстах в 10 от Чуприи к югу), как раз на половине расстояния между Белградом и Алексинацем. Тотчас же по прибытии сделан был привал около «меана» под деревьями («меан» по-сербски означает кабак). Зазвучали походные фляжки, из бумаги появились незатейливые съестные приказы, чай и кукурузные лепешки. Не успели мы расположиться, как нас окружила целая толпа, с любопытством смотревшая, не говоря, впрочем, ни слова.

Что вам сказать о Парачине? Городок вообще красивый, чистенький; строений, спрятавшихся в зелени, достаточно; но архитектура домиков не европейская, так как по большей части окна выходят во двор, а на улицу выглядывают одни голые стены; тут еще не так давно была главная квартира князя Милана. Как в Белграде, так и здесь, суета порядочная; следы войны заметны на каждом шагу. Множество тяжело нагруженных фур, всякого рода повозок и навьюченных лошадей отступают к северу: это бежавшие сербы из занятых турками селений. С другой стороны по направлению к Алексинацу тянутся целые транспорты с живностью, мукою, крупою; за транспортами следуют стада баранов. Пыль столбом… В меанах и кофейнях тоже смешения наций, как и в столице; сверх того, вам попадаются на каждом шагу солдаты разных полков, следующих за границу, доктора, фельдшера, члены санитарных отрядов, фургоны для раненых

228

с красными крестами; порой вы видите, как проносят на носилках несчастных страдальцев. Поворачиваете в одну улицу, в другую – вам

вглаза бросается дом, на крыше которого развивается флаг, тоже с красным крестом: это местный лазарет; здесь легко раненым делают все необходимые перевязки, тяжело же раненых, но подающих надежду на выздоровление, отправляют в спокойных фургонах в главный, центральный госпиталь в Топчидер19 (близ столицы) или в один из четырех вновь организованных лазаретов (в Чуприи, Ягодине20, Пожароваце и Семендрии21; образованием этих лазаретов мы обязаны неутомимым трудам г. Токарева22). Кстати, не лишнем будет сказать несколько слов о фургонах, предназначенных для перевозки раненых. Представьте себе огромную повозку на шести колесах, которую везут шесть лошадей; на переднем месте помещается кучер и фельдшер. Сбоку около последнего и в сидении устроено нечто вроде шкафчика, где находится дорожная аптечка, несколько кусков бинта, компрессы и корпия. Внутри фургон имеет два отделения, вроде того, как в каютах пароходов, т. е. раненые лежат вверху и внизу. В верхнем ряду шесть параллельных коек, в нижнем то же число. Койки эти весьма удобны тем, что свободно качаются на кольцах, снабжены хорошими, спокойными матрацами, и при тряской дороге толчки почти нечувствительны. Такие фургоны попадаются довольно часто; все они с боковых сторон имеют красный крест на белом поле и номер. Поглядев на эту печальную колесницу, а также и на дом с развевающимся флагом, я невольно подумал, что может быть и мне придется совершить обратную поездку с поля сражений в подобном экипаже…

Вернувшись к нашему бивуаку, я застал в кругу товарищей какогото господина в синем мундире, с саблей, что-то с жаром рассказывавшего. От него мы узнали (это был офицер сербской службы, довольно сносно говоривший по-русски), что генерал Черняев вскоре будет назначен главнокомандующим Тимокской и Моравской армией, что он

внастоящее время сосредотачивает свои силы за Алексинацем, близ Моравы, и что турки предпринимают наступление, цель которого выбить сербов из Алексинаца и, обойдя Делиград, отрезать им таким образом путь отступления.

После всех этих споров и суждений, у меня до того разболелась голова, что я зашел в меан и спросил себе воды, чтобы освежиться. Хозяин-болгарин, кроме воды, вынес мне еще какую-то ладонку23 и просил надеть ее, говоря, что она спасет меня от вражеских пуль. Признаться, меня взяло любопытство узнать содержимое. Распростившись с любезным хозяином, я пошел снова бродить по городу, и зайдя подальше, уселся под кустом и ножичком распорол амулет. В ладонке я нашел бумажку, мелко исписанную. То была молитва Господня24, написанная по-сербски, но латинскими буквами. Вот

229

она: «Otcze nash koi jesi na Nebesih, sveti se ime tvoje, pridi Kraljestvo tvoje, bydi volja tvoja kano na nebi tako i na zemlji; kruh nash svakdanji, daj nam danas i otpusti nam duge nashe, kano i mi odpustjamo duzhnikom nashim, ne uvedi nas u napast, da nas od zla: Amen».

Завернув опять бумажку, я отправился снова: шум и толкотня не умолкали; кто-то даже около меана горланил во всю глотку песню. Солнце садилось, тени сгущались, в воздухе запахло свежестью… Вдали, за мельницами, заквакали лягушки, неумолчным концертом живо мне напомнившая деревеньку где-нибудь в глухом уголке России, с мельницею, глупо растопыривающею крылья, тихо журчащим ручейком с перекинутым через него мостиком и десятком изб, прихотливо разбросанных по зеленой мураве. Тишь, да гладь… А здесь, между тем, все куда-то спешат, все куда-то торопятся, суетятся. Ни полиции, ни жандармам нет ни минуты покоя. Крики, приказания, беготня посыльных – с утра до вечера. Присоедините к этому беспрестанный бой огромных барабанов, скорее похожих на бочку – и вы вполне представите себе картину теперешней жизни в городке. На фонарных столбах, на заборах понаклеены объявления о новой реквизиции, о новой поставке назавтра кукурузы и баранов для армии. Беглецов в Парачине и окрестностях таки довольно; от самого Пожароваца вплоть до Парачина и далее до Алексинаца вы встречаете целые таборы, пропасть возов, нагруженных всяким домашним скарбом: тут и сундуки, и тюфяки, и кадки; за повозками стада овец, баранов, лошадей. Грустную картину представляет подобное бегство. Только война и близость опасности в состоянии поднять всех на ноги; до этого мирная и тихая жизнь текла однообразно, и ничто не нарушало общего спокойствия.

Я застал своих товарищей уже спящими и потому счел долгом последовать их примеру. Завтра утром выезжаем, и в мыслях каждого из нас теперь – желание скорее добраться до Алексинаца.

пиСьМО 3-е.

Укрепленный лагерь при Делиграде, 20-го июля (1-го августа) 1876 г.

Описав вам довольно подробно Парачин, нельзя обойти молчанием лагерь и теперешнюю штаб-квартиру сербской армии при Делиграде. Делиград имеет громадное значение, как укрепленный стратегический пункт, преграждая нападающим дальнейшее наступление. Предположим, что успех был бы на стороне турок; предположим, что они завладели бы Баньею и пробили себе дорогу далее через Мораву у Чуприи, но после этого им предстояло бы еще завоевание Семендрии и Крагуеваца. Допустив, наконец, взятие и этих

230