В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

весь дух на лошади, а кто бегом, задыхаясь, бежал куда-то; не многие спокойным взором осматривали эту суету. Грек слез и ушел куда-то, а я поехал к штабу. Дом, где помещался штаб и сам Черняев, окружен был оградой, на которой развевались больше сотни с вензелями «Краля Милана» сербские национальные флаги, что предавало дому какой-то сказочный вид дворца в тридесятом царстве. В другом доме помещалась больница с безнадежно ранеными.

–А? и вы приехали, батюшка? А я уж уезжаю. – Это кричал мне курский мировой судья Янкович. – Поедемте назад! Страх и ужас!

Ясейчас с битвы! Подо мною лошадь ранили. Я нанял на позицию только съездить за 20 руб., – ходить мне трудно! Подъезжаю, спрашиваю: какой батальон дерется? кричат: пятый, русский! Пули свистят! Одна около меня пролетела. Лошади грудь оцарапала. Поверьте! – сказал он тихо-тихо, – не ныне, завтра турки тут будут; тут будет смерть и ад! Прощайте! – и он побежал.

–Слезай, попе! дале не поеду! – сказал возница.

Куда я слезу, думаю себе: невозможно в такой сутолоке слезать. Делиград в это время мне показался совершенной противоположностью моему мирному приходу.

–Предупреждаю вас! – крикнул Янкович, подбежавший опять ко мне, – здесь ужасное воровство! У меня все вещи украли! Спасибо, деньги остались. – Янкович опять скрылся.

Более часу, в продолжении которого я перечувствовал весьма много неприятного, я напрасно протолкался и никак не мог узнать, где мне найти главного протоиерея армии Йовановича. Наконец, я вспомнил, что здесь есть русский священник Малиновский166. Я пошел в штаб.

–Позвольте узнать, где мне найти протоиерея русского Малиновского? – спросил я офицера.

–Вы дьякон, вероятно, будете? – спросил меня офицер. – Нам из Москвы дьякона обещали прислать.

–Да! – сказал я с нетерпением, потому что мне далеко не до дьякона было. – Так где же он будет?

–Пройдите штаб, там в первом ряду четвертый барак, это их духовный барак.

Я вышел из штаба. Смотрю – моего возницы нет и чемоданов тоже не виднеется. Я побежал на дорогу, и вижу – он спокойно сваливает

всаженях 40 от дороги чемоданы на землю. Я подбежал, положил чемоданы на телегу, взял вожжи и поехал в четвертый барак. Ямщик пошел за мной, бормоча что-то под нос себе.

–Здесь протоиерей Малиновский? – спросил я, открыв доски, которыми был завален вход в плохой, покрытый соломою шалаш.

201

–К вашим услугам! – сказал мне вошедший молодой, лет 28, протоиерей Малиновский. – Что вам угодно?

–Я тоже русский священник; только сейчас приехал; нельзя ли мне покуда поместиться у вас?

–Очень рад! только нас здесь много живет и у нас очень тесно! Но пожалуйте!

Было 4 часа вечера. Канонада стала утихать. В бараке было грязно

итемно; костер дубовых дров слабо горел среди барака, наполняя его до половины дымом. Кроме Малиновского, в бараке было еще человек 5, между которыми находился и протоиерей Йованович, которому я подал письмо от митрополита. Он прочитал его и сказал: «Вы хотите потрудиться у нас? Дело доброе! Митрополит пишет, чтобы вам вручить Джунискую церковь, да не знаю как!.. Проклятые турки сегодня взяли Кревет и должно быть, прорвутся в Крушевац! Ох! тяжко нам грешным, тяжко! – он вздохнул. – Вы пойдете к генералу Черняеву, да его теперь нет: он на позиции; скоро придет, должно быть, потому что тише стало». Йованович говорил по-русски очень хорошо, так как он воспитанник Киевской академии.

–Дамиане! – сказал Йованович, – донеси соломы для спанья г. попе!

–Нема соломы нигде! – ответил солдат.

–Ну, кукурузы!

Демьян внес кукурузных палок и положил недалеко от входа (единственное незанятое место во всем бараке).

–ГдеэтоДжунисидалеколионотсюда?–спросиляМалиновского.

–А вот пожалуйте за мной!

Мы вышли из барака, и он указал на запад от Делиграда – на высокую и крутую, вдвое выше саратовской Соколовой горы167, вершину, которая господствовала над всеми окружающими ее возвышенностями; при подошве ее с востока протекает небольшая, но быстрая Морава, через которую на лодках был устроен мост. Одна только вершина Джуниса была свободна от леса, которым покрыты были овраги

исклоны гор, куда ни взглянешь.

–Как вы думаете? сколько отсюда до Джуниса будет верст? – спросил меня Малиновский.

–Версты две! – сказал я.

–Пять верст! Здесь необыкновенно скрадывается расстояние! Пойдемте гулять! Я вам порасскажу кое-что о сербах, что это за народ. Это такие трусы, каких никто еще не видал, и кроме того еще и разбойники168. Я сейчас напутствовал нашего офицера, тяжело раненого сербским солдатом за то, что он удерживал их, когда они бежали от турок: в упор, негодяй, выстрелил ему в грудь немного повыше

202

правого легкого, которое тоже сильно задето; едва ли, бедный, жив будет: кровь горлом идет; да говорят, это не единственный случай.

Но я не мог идти гулять, потому что постоянно напряженное состояние утомило меня, и я, едва закатилось солнце, не раздеваясь, как убитый повалился на кукурузную солому и несмотря на то, что в головах вместо подушки был чемодан, скоро заснул глубоким сном. Когда я проснулся, в бараке, кроме Демьяна, никого не было; огонь слабо мерцал, освещая барак.

–А где священники? – спросил я Демьяна.

–Ужинать пошли в штаб. Звонок били, а ты спава (спал)!

Яумылся и оделся насколько возможно приличнее, взял икону

ипошел в штаб. Было 8 часов вечера; дождь лил порядочно и темно было до того, что только и видны были зажженные в штабе фонари да зарево пожара Шлиговаца, уступленного вчера туркам. Подхожу к воротам, – вдруг часовой подставил мне штык почти к самой груди, и сколько я его не спрашивал – где мне пройти, он не отвечал, а молча показывал рукой дальше. В других воротах тоже самое случилось; наконец, в третьих уже я свободно прошел. Коридор был полон набит офицерами, которые только и говорили, что напрасно отдали Кревет без боя. В зале, за тремя громадными столами ужинали человек 70 полковников, офицеров, профессоров, докторов и священников; во главе всех сидел Черняев. Я попросил дежурного офицера доложить о себе Черняеву, как только он откушает. Ужин кончился,

иЧерняев прошел к себе в комнату.

– Пожалуйте! – сказал мне дежурный.

Я вошел в довольно просторную комнату, где, кроме Черняева, было еще несколько личностей, приближенных к нему169. Черняев на вид лет 50-ти, немного выше среднего роста, сутуловатый; волосы на голове острижены; от темени до лба они были чрезвычайно редки, от чего лоб казался довольно высоким; физиономия Черняева принадлежит к тем странным физиономиям, в которых сильная решительность просвечивается вместе с какою-то нерешительностью. Но я не осмелюсь более говорить о человеке, которого так мало знаю и который был любим всею армией. Он подошел ко мне и спросил: «что вам угодно?» Взгляд его говорил будто: «вы поскорее, а то мне некогда!»

– Я, ваше превосходительство, сельский священник из Саратовской губернии, – сказал я ему. – При отъезде моем из Саратова сюда в Сербию, его преосвященство Тихон, епископ саратовский, вручил мне сию святую икону Казанской Божьей Матери и сказал: «Передай мое благословение вместе с сею иконою его превосходительству генералу Михаилу Григорьевичу Черняеву. Да будет она ему покровительницею и помощницею в его многотрудном

203

благородном и святом деле, которое он добровольно принял на себя и доблестно исполняет его». И я благодарю Бога, помогшего мне совершить путь и видеть лицом к лицу человека, имя которого в настоящее время на устах всего русского народа!

Яподал ему икону, богатое украшение которой при огне казалось еще более великолепным, и продолжал: «Примите, ваше превосходительство, сию икону как залог глубокой любви и особенного расположения к вам саратовского преосвященного Тихона и всего духовенства со всею богохранимою паствою».

Глаза у Черняева наполнились слезами; он перекрестился, приложился к иконе и поставил ее в передний угол. Я подал ему письмо преосвященного и передал ему почтение от его превосходительства, саратовского губернатора Михаила Николаевича Галкина-Враского170.

– Благодарю его преосвященство, – сказал Черняев, – за такую любовь ко мне! Благодарю его превосходительство Михаила Николаевича за память обо мне! Благодарю и все саратовское духовенство и всех саратовцев за сочувствие ко мне и ко всему славянскому народу!

Черняев попросил меня сесть и стал читать письмо преосвященного. Читая его, он опять прослезился и сказал: «Благодарю его преосвященство; я буду отвечать ему»171! Да, батюшка, борьба далеко не равная, и турки подвигаются; но Бог помогает: еще стоим!.. Думали, что скоро перемирие будет, но, видно, еще не скоро наступит оно! Вы уедете или останетесь здесь? – спросил он меня.

Япросил генерала, чтобы он позволил мне потрудиться. Он позволил и велел позвать главного протоиерея. Вошел Йованович.

– Отец протоиерей! – сказал Черняев: покуда поместите батюшку

усебя и определите их к Джуниской церкви священником в бригаду полковника Меженинова172; а вас прошу, сказал он мне, жаловать к нам каждый день обедать и ужинать в штабе.

Мы с Йовановичем пошли в барак. В бараке Малиновский угощал чаем своего земляка, какого-то майора, который говорил, что они со своим батальоном были где-то верст на 20 от позиции Хорватовича173, на границе, и почти отрезаны были турками, и третьего дня получили только приказ вернуться, что с трудом удалось им сделать, благодаря проводнику, и то пятеро из них, прельщенные сочным виноградом, отбились от них и едва было не попали в плен, и хотя турки стреляли по ним, но ни одного не ранили.

– Что это говорят, вы Кревет без боя уступили сегодня туркам? – спросил майор.

– Генерал за ужином говорил, что штаб ему не верно передал положение солдат на Кревете, а то бы Кревет так скоро не уступили! – сказал Малиновский.

204

Мы заснули. Холодный ветер так и пронизывал наш барак. Вдруг среди ночи мы все вскочили, разбуженные неистовой командой майо- ра-гостя. «Отступи направо! – кричал майор, – пли!.. пятый батальон налево!» Это майор во сне разводил батальоны. Дождь сквозь крышу лил на нас немилосердно. Мы разбудили майора. Он, извиняясь, говорил, что это с ним каждую ночь бывает. Демьян по этому случаю, качая головой, говорил, что русские и во сне-то воюют.

На утро было воскресенье, 10 октября, но богослужение совершать было невозможно, потому что была сильная буря; даже турки не нападали в этот день и были спокойны. Ровно в 12 часов пробил звонок к обеду, и мы пошли обедать. За тремя огромными столами сидели полковники, подполковники и офицеры разных чинов, князья, бароны; был даже один претолстый англичанин, корреспондент одной английской газеты, сочувствующий сербам; он, не зная ни сербского, ни русского языков, ничего не говорил и с невозмутимым спокойствием после каждого кушанья, уставя в печь свои серые глаза, закуривал сигару и пускал табачный дым на весь почти зал. Против меня сидели три серба с умными открытыми физиономиями; они оказались профессорами белградского университета и занимались в Делиграде по инженерной части. Учителей на войне было довольно, так как, по случаю войны, все учебные заведения были распущены. Но главный персонал за столом составляли лица, принадлежащие к штабу. Это были молоденькие, с поблекшими лицами, офицерики, детки богатых родителей, которые всевозможными средствами постарались определить их в штаб174. Едва ли они когда-нибудь даже делали какое-нибудь дело, да едва ли на что и способны были они. Боевые офицеры часто говорили, что такого замечательного, по своей неспособности, состава штаба мир не видал и не увидит! Штаб ни от кого не пользовался уважением, а все только смеялись над ним. Как мог составиться такой штаб – трудно сказать, но все говорили, что он составлялся самим Черняевым. За столом штабные офицерики только катали в шарики хлеб и бросали друг в друга, да рассыпали насмешки над сербами.

–Беда нам от этих штабных! – говорил мне сидевший рядом сербский священник отец Николай, – только и знают, что нас обижать!

Одному офицерику недостало порции жаренного; ему профессор с любезностью предложил свою порцию, но он не взял: счел это неприличным, и сказал слуге: «Пошел, принеси мне жареной курышки!»

Слуга вытаращил глаза и не понял его. Профессор сказал слуге по-сербски. Слуга ушел, а профессор, обратившись к офицеру сказал:

–Не употребляйте, пожалуйста, слово «курышка»: оно на нашем языке имеет совершенно иное значение.

205

–Какое мне дело до сербского языка? – сказал офицер грубо, – я приехал не затем, чтоб изучать его! – профессор замолчал175.

Слуга принес порцию, на которой офицер заметил волос; он взял его на вилку, поднял и сказал: «эка! сербская свинья! как подает!» Все сербы, слышавшие эти слова, покраснели, но ничего не сказали.

Около Черняева сидел доктор сербский, некто Владан (фамилии не упомню) и допекал секретаря Петербургского отделения Славянского комитета, зачем де прислали Токарева сюда и почему бы не вручить ему, Владану, деньги расходовать на больных вместо Токарева, который и не умеет еще как дело вести.

–Толкуй! – сказал про себя отец Николай, – мало еще досталось на твою долю! будет с тебя и так!

В конце обеда Черняев встал и сказал:

–Господа! С нами ныне обедает герой 16-го сентября, начальник народной милиции Станко Петрович! Мною в этот день приказано было ему удерживать напор турок до тех пор, пока остальные войска отступят и укрепятся на позициях. Он блистательно исполнил приказание и держался до конца и отступил в порядке, когда нужно было. Из 500 вверенных его команде людей оказалось убитых 130 и раненых 100. За такое геройство получил он большую золотую медаль; сам он контужен в шею пулей еще в начале боя! За здравие героя я предлагаю тост!

«Ура!» – загремели обедающие и выпили по бокалу шампанского.

Явзглянул на Станко Петровича: это был русый, высокого роста, с чистой, открытой славянской физиономией, господин; одет он был очень бедно. Он покраснел, когда на него все стали смотреть. Но потом вскоре оправился и сказал: «Я рад, что служу под командой генерала Черняева, и предлагаю выпить за его здоровье!» Опять загремело «ура!»

–Он ведь крестьянин и всего два месяца, как сделался солдатом! – сказал с гордостью отец Николай.

Обед кончился. В бараке я спросил отца Николая: что это за имена Станко, Миленко, Владан?

–У нас не по святцам имена дают, а как кому вздумается! Даем больше имена славянские: мы греков не любим! – сказал он.

Перед вечером вошел в барак к нам майор, командовавший прошлой ночью во сне и объявил, что у него лошадь украли и он объявил об этом в штабе, но, говорят, не найдется.

–Тут страшное воровство, несмотря ни на какие строгости! – сказал Малиновский.

–Говорят, турки готовятся завтра брать Джунис! – сказал майор.

206

е.д. КОрОВин

нА пути В СербиЮ

I

Кончено, – еду!.. паспорт взят; самые необходимые вещи уложены; все могущие встретиться мне случайности предусмотрены и продуманы1, и вот я сижу в вагоне и мчусь вместе с другими пассажирами… Прощай, Саратов! Но вдруг порой мне приходит мысль, что я еще не совсем уехал, что встретится что-то непредвиденное и задержит меня. Я вздрагиваю при этой мысли и начинаю припоминать, не забыл ли я чего-нибудь особенно важного, что заставит меня воротиться, не потерял ли я свой паспорт, свои деньги. Но нет, все как быть: паспорт в кармане, кошелек в другом, мой узелок с необходимым бельем и платьем около меня, – значит, я еду совсем без всякой задержки, еду наяву, а не во сне; я вижу, как мелькают мимо меня телеграфные столбы и будки, поля и перелески. Прощай, Саратов! Но зачем я еду? – Я еду корреспондентом2 – и все тут, и пусть читатель видит во мне ни больше, ни меньше. Я еду как можно больше увидеть, чтобы составить себе верное понятие о войне двух народов – не двух армий, не солдат, но двух народов, т. е. славян и турок. Я желаю увидеть войну на жизнь или смерть, какой обыкновенно и бывает народная война, всегда упорная с каждой из воюющих сторон, всегда не лишенная геройства с той или другой стороны. Я намерен посмотреть выражение лиц борющихся воинов; те же лица я намерен наблюдать у костров на бивуаках; я желаю услышать свист пуль и гром пушек; я считаю своим долгом услышать стоны раненых, радостные крики победителей, стоны и проклятья побежденных, – словом я желаю узнать, как живет на свете война. Я думаю, что немногие из читателей найдут неинтересным тот предмет, который я выбрал для изучения, большинство же русских поймут то нетерпение, с которым я стремлюсь «к месту». Выполню ли я только выработанную мною программу? Вынесут

208

ли все это мои нервы? Посмотрим. Я же со своей стороны намерен рассказать своим землякам о всем виденном мною по возможности обстоятельно, насколько мне позволят отсутствие удобств и вообще ожидающая меня обстановка, которой я еще не знаю.

Уезжая из родного города, непременно встретишь в вагоне несколько знакомых лиц, непременно завяжется разговор; но потом, проезжая дальше, все эти знакомые по одному, по двое оставляют вас,

инаконец, вы остаетесь совершенно один, имея полную возможность думать о чем угодно и сколько угодно. Впрочем, около меня еще остался один знакомый студент, ехавший до Киева; но наш разговор скоро истощился, и каждый из нас предался собственным размышлениям. За жарким днем наступил прохладный вечер; я сел у окна вагона и наслаждался тем, как юго-западный ветер, с той стороны, куда я ехал, бил мне в лицо. Вокруг меня еще велись разговоры, но я не вслушивался в них, да и что мне было до них? Я еду слушать другие новые разговоры; я увижу другие новые лица. – Стемнело. Мимо меня мелькали темные ряды снопов; порой огненной полосой пролетал уголь, выброшенный из трубы локомотива; а я все смотрел в потемневшую, непроницаемую даль, в ту сторону, где находится Сербия, и юго-западный ветер по-прежнему бил мне в лицо. Но потом на горизонте вспыхнул огонек, который я сначала принял за костер, разведенный косарями; но огонек стал увеличиваться, над ним показался освещенный клуб дыма, занялось зарево, – значит, горела какая-то деревня. «Вот и там, подумал я, горит какая-нибудь болгарская деревенька и среди треска и гула пожара раздается треск выстрелов, вопли беззащитных христиан, умирающих от оружия башибузуков или черкесов3. Туда, скорее туда!» Вообще все мои мысли невольно связывались с Сербией. В одном вагоне со мной, лишь через две лавочки от меня, ехало трое мужиков, возвращавшихся из-за Волги с работы. «А что, подумал я: если бы этим мужикам дать по ружью, как бы они поступили при виде турецкого варварства над беззащитными христианами?» На одной из станции я заметил молоденькую девушку с симпатичным лицом, и опять подумал: «не едет ли она в Сербию, – как знать? Может быть, она отправляется сестрой милосердия»… А вот

икакой-то генерал с серьезной, внушительной физиономией – и я опять думаю: «не едет ли и он туда же, куда и я?»

За ночью наступило утро, и я опять сижу у окна и смотрю в заветную сторону. Кругом чистое поле, а на нем ряды сложенных снопов,

икуда бы я не посмотрел – всюду снопы и снопы, будто маневрирующие войска. В Воронежской губ. вид поля, покрытого снопами, положительно имеет в себе нечто грандиозное. Кажется, все просто, все однообразно, а между тем глаз не оторвешь от этого поля и чувствуешь, что будто сам вырастаешь при виде этой шири и дали,

209

приобретаешь какую-то чудную уверенность и в самого себя, и во все русское. Нужно заметить, что в Козлове были получены мною из газет нерадостные известия, и я, в дурном расположении духа повесил было голову; но развернувшийся передо мной вид поля совершенно ободрил меня. «Нет! этому не бывать, – думал я, – славяне победят турок, победят во что бы то ни стало. За славян, в случае неудач, вступится Россия4: это непременно будет; мы все желаем этого и не боимся угроз других держав. Мы не боимся войны, потому что мы ее всегда выигрываем, – давайте нам только войну не на жизнь или смерть, войну до конца, до напряжения всех наших сил. Россия может проиграть лишь мелкие войны; можно победить нашу армию; но за ней незыблемо и могуче стоит русский народ, и несдобровать нашим врагам, когда и он поднимется. Мы все пойдем в годину опасности, все поднимемся, – без различия сословий, званий, партий и мнений; отдадим свои гроши, продадим пожитки – и победим, непременно победим, потому что за нас и с нами правда!..»

Но пока еще все тихо: и немое поле, и неподвижные ряды снопов; лишь вдалеке идут рядом косцы и машут косами направо и налево, да вот стая дудаков5 поднялась и полетела на юго-запад. За этой стаей висит гряда перистых, теряющихся в синеющей дали облачков, а за ними, там, еще дальше – там Сербия. Туда, скорее туда!..

Мало-помалу, в своем вагоне я стал обзаводиться новыми знакомствами. Первым моим знакомым был какой-то молодой человек, заинтересовавший меня тем, что он, как я услышал из его рассказов посторонним, ехал из Ташкента, где пробыл два года.

–Скажите, пожалуйста, – спросил я молодого человека, – вращались ли вы в Ташкенте в среде военных?

–Да, у меня там служит брат.

–Какое мнение существует в тех местах о генерале Черняеве?6

–Я сам много расспрашивал о нем, и все мне отвечали одно: не гений7.

–Но может быть, эти люди не умели, как должно, понять и оценить Черняева?

–Это трудно представить, потому что я расспрашивал очень многих, а из них все бы нашелся кто-нибудь, который мог бы оценить Черняева; однако все удивляются, почему именно Черняев, а не кто другой, командует сербской армией. Впрочем, все согласно утверждают, что Черняев – хороший администратор и человек во всяком случае энергичный…

–А вот мы сами посмотрим, кто этот Черняев… – подумал я, – дело не в гениях, которые, между прочим, родятся лишь веками, а в той популярности, которой пользуется Черняев среди сербов, дело

внадлежащем отношении к подчиненным, так как известно, что

210