В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

Едва только стало светать, как мы стали подъезжать к Коломне. Был воскресный день. Утро было тихое. Когда поезд остановился у Коломенского вокзала, то до слуха нашего долетали с разных сторон плавные и могучие звоны колоколов, благовестивших к ранней обедне. Из окон вагона видно было Коломну. Коломна довольно большой город, расположен на высоком берегу при впадении Москвы-реки в Оку20. Архитектура церквей старинная, похожа на Преображенскую церковь в Саратове21. Чем ближе мы подъезжали к Москве, тем местоположение становилось все полнее и красивее: возвышенные места покрыты довольно густым сосновым лесом, а в лощинах бегут ручьи; около реки великолепные луга и все поля уже были засеяны давно рожью. Частые села, много чище и лучше наших, виднелись то там, то здесь. Среди леса часто высятся громадные здания фабрик этажей в пять или шесть. С каждой остановкой поезда народу все прибавлялось к нам. Народ все опрятный, лица приветливые: что ни спросишь, все вам ответят вежливо и с удовольствием. Все, где ни увидят церковь в окна вагона, снимают шапки и с глубокой набожностью молятся Богу. Часов в восемь утра завиднелась Москва.

Когда о чем много читаешь или слышишь, как об особенно значительном, то и составишь в воображении что-то особенно грандиозное, гораздо величественнее, что на самом деле есть; поэтому, при первом взгляде на него, не получается ожидаемого поражающего впечатления. Не то было со мной, когда я увидал в первый раз Москву. Много читал я про Москву, еще больше слышал, но все-таки я увидел даже больше того, что мне рисовало мое воображение. Сколько глаз охватит – все это город с громадными зданиями и частыми, высокими, позолоченными куполами церквей. Первый ближний план Москвы видно ясно; затем уже синеются, как бы в тумане, высокие башни и позлащенные главы кремлевских церквей, а между тем вам говорят, что это только середина города, так что за Кремлем силится глаз рассмотреть и увидать конец Москвы, но напрасно: и там все город; но уже едва что можно рассмотреть, – слишком далеко. Тут подъезжает поезд к Рязанскому вокзалу22, там к Курскому, там к Смоленскому, там отходит от Николаевского и Нижегородского. Шум от движения неимоверный: то шмыгают извозчики, то едет вагон по конножелезной дороге; народ как будто куда-то спешит, торопится. Каким маленьким человеком почувствуешь себя среди этого громадного города!

Мы с Абловым остановились в гостинице, недалеко от Рязанского вокзала, и хотели было идти к обедне, но покуда разобрались и оделись, уже было поздно, поэтому напившись чаю, мы порешили отправиться прямо в Славянский комитет23.

131

Сели в вагон конно-железной дороги; заплатили 3 копейки каждый и проехали версты полторы до Сухаревой башни24. Здесь немного постояли, – опять заплатили по 3 к. и опять проехали такое же пространство до Ильинских ворот25. Тут мы вышли из вагона и взяли за 20 к. извозчика; въехали в Китай-город и, немного погодя, подъехали

кСлавянскому базару26.

–Здесь Славянский комитет?

–А вот пожалуйте направо, на двор, – там увидите.

Вошли на двор. У одного входа стоит толпа разнохарактерного народа. «Что это за народ?» – спросили мы.

– Это волонтеры27, – сказал кто-то.

Мы стали подниматься по лестнице. Вся лестница была запружена волонтерами. Долго мы проталкивались между ними, – наконец добрались до какой-то комнаты, вроде купеческой конторы.

Какой-то молодой человек в очках довольно поспешно объясняется с волонтерами.

–Вам что угодно? – спрашивает он.

–Да я желал бы ехать в Сербию волонтером, – отвечал впереди всех стоящий отставной солдат.

–Вы военный?

–Унтер-офицер такого-то полка, Иван Иванов, в Севастополе был!.. в Венгрию ходил!.. имею Георгиевский крест и три медали!

Ятурка очень хорошо знаю.

–Заграничный паспорт есть у вас? – спрашивает молодой господин.

–Имею-с! – и Иванов полез было в карман за паспортом.

–Свидетельство о трезвости есть?

–Какое-с? – удивленно спросил Иванов, – я что-то не пойму!

–Свидетельство какого-нибудь лица о том, что вы довольно трезвый человек? – сказал молодой господин.

–Да кто меня тут знает? Я сам из Перми. – Поверьте, ваше благородие, я самую малость потребляю.

–Без этого нельзя! – Вам что угодно? – обращается он к другому.

–Я тоже хотел было в Сербию ехать.

–Вы военный?

–Нет! Мы все трое, – нас вот трое, мещанские дети из Уфы, хотим на войну ехать!

–Нельзя, не военных не отправляем.

–Что же будем мы теперь делать? Нам и назад-то не с чем отправиться.

–Это не наше дело! Вам что угодно?

–Да я вот принес вид о себе, – сказал какой-то солдатик, уже немножко навеселе, подавая свидетельство о своей трезвости.

132

–Хорошо! Завтра в 4 часа на Курский вокзал приходите.

–Нельзя ли, ваше благородие, на первое обзаведение хоть рубликов десяток получить?

–Ведь вы вчера получили, а остальные в Кишиневе получите, а теперь нельзя.

–Вы, может, сумлеваетесь на счет того, что я немножко выпил? Это я кума провожал, ваше благородие, а то я капли не беру в рот.

Но молодой господин уже не слушал его, а обратился к моему знакомому Аблову.

–Вам что угодно?

–Желаю поступить в волонтеры!..28

–Вы не военный?

–Нет!

–И не стрелок?

–Стрелять умею хорошо.

–Так нужно свидетельство об этом иметь.

–Да я на свои средства поеду, только мне позвольте вместе ехать

спартией!

–И этого нельзя.

Аблов ушел.

–Так как же вы мне скажете? – обратился опять унтер-офицер к господину.

–Я вам сказал – свидетельство о трезвости принесите.

Я тоже было получил совершенный отказ, несмотря на мое заявление ехать на свои средства; но когда сказал, что еду с иконой к Черняеву от владыки, то меня с удовольствием записали в число людей, отправляющихся в Сербию, и даже дали даровой билет на проезд до Кишинева. На прощанье мне сказали, чтобы я завтра, в 4 часа вечера, прибыл на Курский вокзал. Я раскланялся и хотел было уходить из комнаты, как ко мне обратился какой-то молоденький господин с просьбой быть его дядькой.

– Видите в чем дело, батюшка, – говорит он мне, – я уже с ума сошел от хлопот; вы меня извините, если я что скажу без связи! Я – ярославский дворянин, и мне ужасно хочется ехать в Сербию; отец отпустил, а паспорт заграничный не дают, потому что я не имею совершенных лет; с дядькой можно, но на мое горе все, которые желают быть дядьками моими, еще моложе меня, а это тоже по закону нельзя. Будьте так добры, батюшка!

Мне его жалко стало, но я не мог исполнить его просьбы, потому что это затянуло бы мой отъезд на целую неделю, и я отказался.

По дороге на квартиру, я купил себе резиновый макинтош29 и высокие сапоги. Когда я пришел на квартиру и сказал Аблову, что зав-

133

тра еду, он сделался грустен, но не терял надежды быть в Сербии. До отъезда у меня осталось еще более суток свободного времени, которое я и употребил на осмотр московских древностей и редкостей.

14 сентября, в 3 1/2 часа пополудни, я приехал на Курский вокзал. Поезд был громадный и народу было много30. Я прямо отправился в комнату начальника станции, где должны были собраться, да как оказалось, и собрались все волонтеры, отправлявшиеся в этот день вместе со мной в Киев. Я тут же познакомился с начальником нашей партии г. Волковым. Это был красивый и симпатичный, лет 35, мужчина с Станиславским крестом на шее31. – «Ну теперь, кажется, все собрались, которые значатся в списке, – сказал Волков. – После познакомимся, а теперь я, господа, приглашаю всех волонтеров идти в передний вагон; господа офицеры должны садиться в вагон 1-го класса, а юнкера и нижние чины в вагон 2-го класса!»

Все молча двинулись. Вагон оказался смешанный: одна половина была 1-го класса, а другая 2-го; из одной половины в другую можно было ходить через маленькую дверку. Мы разместились. Наша партия оказалась всего в 20 человек. Народу нас провожало много. В наш вагон постоянно входили и выходили знакомые и друзья волонтеров прощаться с ними, да и сами волонтеры постоянно тоже суетились и весело прощались с знакомыми. Пробил 2-й звонок. Входит молодая дама в вагон к Волкову. Он ее молча крестит три раза, и она его тоже. У нее потекли из глаз в три ручья слезы; лицо ее в это время выражало беспредельную скорбь, но никаких криков и всхлипываний слышно не было. Волков, со слезами на глазах, просил ее поцеловать троих детей своих. Поцеловали они друг у друга руки и сами поцеловались. Это была его жена. Ее насильно почти вывели из вагона, а он, закрывши лицо руками, сел в углу. – Народ кричал: «Ура!» Двух дам на руках понесли от вагона в вокзал, и одна из них была жена Волкова. Бьют 3-й звонок. Все волонтеры, хотя и со слезами на глазах, но весело вбежали в вагон и стали кланяться народу, который не умолкая кричал: «Ура!» Кто-то кричал нам: «Вы подождите нас в Кишиневе!..»… «Да мы вас догоним!»

Поезд тронулся. Все мы минут пять сидели молча, затем один офицер лет 42-х с одутловатым и бледным, но веселым лицом, резко заговорил: «Ну-с, господа, с разных мест мы собрались послужить славянскому родному делу! Путь наш длинен! Позвольте познакомиться! Имею честь представиться: армейский поручик Турей Густафович Турвиге! Я швед! Я не затем еду, чтобы назад вернуться, но покажу себя туркам и докажу, что значит русский офицер!»32

На лице Турвиге написано было, что он говорит сущую правду; губы его дрожали; глаза его заполнились слезами, и ясно было видно,

134

что он готов, хоть сию же минуту, броситься в бой. Но, по совести сказать, и все волонтеры в это время были так же настроены, как и швед, и все горели желанием драться насмерть с врагом33. Турвиге стал обходить всех вопросом: а вы кто будете?

–Я кавалерист, Юлиуш Адалбертович Кулеш! – сказал довольно высокий, с большой русой бородой, лет 36, господин, весь увешанный оружием и в огромной черкесской папахе.

–А вы? Позвольте узнать, – спросил он белокурого, лет 50-ти, господина, но еще свежего и бодрого.

–Я капитан Сурин!

–Очень приятно! – А вы?

–Я военный топограф Дальберг, – ответил довольно бравый, лет 27, брюнет.

–Я поручик Севастьянов! – Этот был небольшого роста, с восточным типом лица.

–А я, господа, гусар-поручик Волков! Я хотя и начальник партии, но прошу всех почитать меня не больше как товарища. Откровенно сказать, для такой партии, как наша, и не особенно нужно начальника. Это редкость! Нас всего 20 человек и из 20-ти 5 человек офицеров, вот священник, военный топограф, 3 юнкера, один купеческий сын, и только 9 нижних чинов и те все фельдфебели и унтер-офицеры! Право, это редкость! На днях я видел партию: Боже сохрани, что за народ!..

Затем с обычною военным людям откровенностью они стали меж собой говорить: кто признавался, что он уже 16 лет как в отставке, хотя в Славянском комитете сказал, что всего 4 года в отставке, потому что кто за 10 лет в отставке, того будто не принимают. – Кто говорил, что 21 год в отставке, хотя тоже сказал, что всего 5 лет. Оказалось, что один Сурин 7 лет в отставке, а то все были далеко за 10 лет. Кто-то спросил: достанет ли ему пятнадцать рублей до Кишинева, больше которых у него не имеется? Ему ответили, что это еще много при даровом проезде; «у меня вот 7 рублей только – и то надеюсь, как следует, доехать до Кишинева, где получим остальные 100 рублей, с которыми не только в Сербию, но и за Сербию можно заехать». Никто не тужил и все были веселы.

От Славянского комитета получили, смотря по чину и рекомендации, от 200 до 350 рублей, солдаты же и юнкера от 75 до 100 рублей; только купеческий сын Дальберг и я не получили ничего от комитета.

Я пошел в другую половину вагона познакомиться с нижними чинами.

–Очень приятно, батюшка, что вы с нами едете; мы все сейчас говорили об этом! – сказали мне со всех сторон, когда я зашел к ним в половину.

135

–Как можно! священник – первая вещь в походе34! – сказал какойто здоровенный солдат, – неравно душа с телом расставаться будет!.. Ну без священника и закопают, как животину какую, а священник – как можно... первое дело!

Один молоденький юнкер Смирнов с едва пробивавшимися усами, сказал мне, что он был на хорошем месте, и получал 600 руб. жалования в год, и когда читал о том, как страдают от турок православные христиане, не мог долее утерпеть, чтобы сидеть спокойно дома, хоть его и не пускали, а мать даже захворала с печали по нем.

–Вы откуда? – спросил я удивительно плотного господина лет 26-ти.

–Я из Тверской губернии, купеческий сын. Дела мне теперь нет, на медведя ходить рано, так я и порешил покуда подраться с турками.

Многие из солдат были бравые молодцы, хотя и не молоды уже.

Иоткуда только их не было!.. Кто из Суздаля, кто из Владимира. Один – фельдфебель Батманов, с крестами и медалями на груди, высокого роста, с огромными баками лет 55, но высматривал молодцом.

–Я, батюшка, из Екатеринбурга – сибиряк, николаевский служака35: в Севастополе был, под Венгрию ходил36 и на Кавказе37 был; оставил жену и пять человек детей!.. вот и пошел! На Кавказе вот рану получил, – и при этом показал большой рубец на руке.

–Ну… уж и рану показывает! – сказал какой-то солдат тихо, – может быть, где вилами напорол, а уж он и…

–Не с вами говорят! – строго крикнул Батманов, – не то время, а то бы я вам показал, как николаевскому фельдфебелю грубить!..

–А кто это? – спросил я Батманова, около которого сидел еще молодой и здоровый человек, с помутившимися от вина глазами, которыми он ровно ничего не видел.

–А это юнкер из Казани, горьчайший пьяница! – сказал Батманов, – извините его: он не может встать – пьян сильно! Мать его просила меня смотреть за ним, а то, говорит, не доедет в Сербию!

Кроме этого юнкера, еще только один был пьян, к которому мне советовали даже и не подходить: слишком дерзок был на руку; а то все были или немножко навеселе, или совершенно трезвы.

Когда я пришел на свое место, то все офицеры, кроме шведа, вели оживленный между собой разговор, вспоминая прежних своих товарищей по службе; швед же преспокойно уже спал на своих чемоданах и саквояжах, которые под ним лежали и шоком, и боком, но это, повидимому, нисколько ему не мешало наслаждаться глубоким сном.

На каждой станции офицеры выходили из вагона и чем дальше мы ехали, тем веселее они становились. Изредка просыпался и швед: проснется, скажет, что он покажет себя туркам, потом прибавит, что

136

ему что-то нездоровится, достанет спокойно из чемодана какую-то фляжечку плетеную, побулькает из нее и опять захрапит.

В Серпухов мы приехали – уже темно было. Серпуховцы в честь волонтеров зажгли бенгальские огни и пустили несколько ракет, крича «Ура! сохрани вас Боже!» Дамы поднесли нам букет цветов. Волонтеры благодарили всех и вышли на платформу гулять. Нужно заметить, у всех волонтеров было много всякого оружия: у каждого висел на шнурке револьвер, сбоку сабли, за поясом кинжал, сверх этого, много было ружей, завернутых в одежде и плащах. Один Волков только ничего не надел на себя, он отдал свою саблю Батманову, который, споясавши ею свой длинный, старый, драповый пальмерстон38, при своем громадном росте, смотрел чрезвычайно воинственно. Да едва ли кто сумел бы так важно пройти по платформе, как он в это время.

Офицеры всю ночь почти говорили про смерть Киреева39, Раевского40 и многих других. Капитан Сурин рассказывал эпизоды из Севастопольской осады, – все с удовольствием слушали; один только швед не участвовал в беседе. Когда поезд остановился в Туле, он встал и опять резко заговорил, что турки будут его помнить: «Я смерти не боюсь!» – закричал он, затем тихо прибавил, что ему серьезно что-то нездоровится. Опять побулькал из фляжки и опять так захрапел, что вовсе, судя по храпу, не предвиделось опасности его здоровью.

Орел мы проехали на рассвете, и его из вокзала мало было видно. Орловская, Курская и Черниговская губернии показались мне гораздо гуще населены, нежели наша Саратовская губерния; там за десятину земли в вечное владение платят уже 200 и более рублей. – Верст за 30 перед Киевом мы все время ехали большим сосновым лесом.

16 сентября, мы рано утром увидели Киев, роскошно раскинувшийся верст на 8 вдоль по холмистому, высокому, правому берегу Днепра. В 8 часов утра мы приехали в Киев. Все мы сообща порешили остановиться в Киеве на сутки и помолиться его святыням. – Киев не больше Саратова, но гораздо красивее последнего; издали Киев кажется построенным среди редкого леса высоких тополей, которые посажаны около каждого почти дома; некоторые улицы обсажены в четыре ряда деревьев; около тротуаров красиво растут густые белые акации, а среди самой улицы еще посажано два ряда тополей. Здания в Киеве построены большей частью из белого кирпича, который и прочнее нашего, и красивее, а цены там на него не особенно высокие: 28 и 30 р. 1000 штук. Мы остановились в самых лучших гостиницах – на Крещатике41. Но по правде сказать, гостиницы киевские устроены довольно плохо и содержатся не чисто; таких гостиниц как

137

вСаратове Гудкова или Вакурова42, в Киеве нет ни одной, а цены номеров много дороже, нежели в Саратове; вот обед и вообще кушанья дешевле саратовских. В Киеве обед из 4 блюд, в гостинице 1 разряда, стоит 60 к. и приготовлен очень вкусно. С Киева начинают попадаться такие приправы, каких у нас, пожалуй, что и не отыщите.

По моему предложению, все волонтеры согласились провести день

вКиеве так: с 9 до 12 часов осмотр достопримечательностей Киева и затем, к часу быть в лавре, у входа в пещеры, где будем служить молебен. – Конечно, в такое короткое время немного осмотришь, а

вКиеве много есть такого, что стоило бы осмотреть посерьезнее, а не так поверхностно, как мы осмотрели здания Михайловского монастыря43, Софийского собора44, где еще сохранилась и живопись того времени; были мы и в церкви Андрея Первозванного45, с которого было видно почти весь Киев. Когда мы приехали в лавру46, то волонтеры уже были почти все там; не было только четырех: Сурина, Кулеша, Туринге и Дальберга, которые хотя и обещались приехать, но не были. Оказалось, что мы запоздали: после 12 ч. в пещеры никого не пускают, но для нас, впрочем, сделано было исключение, и я в пещерной церкви отслужил молебен, и все молились с особенным усердием. Церковь пещерная так мала, что мы 16 человек едва в ней поместились. Никто нас в ней не оглядывал, даже солнечному лучу нельзя было взглянуть на нас, потому что в церкви окон нет; только и было в ней света, что от наших 16 свечей, поставленных перед иконостасом. После молебна я сказал своим сопутчикам-добровольцам несколько теплых слов, которые на них так подействовали, что с этого момента они меня особенно стали уважать все вообще, а солдаты особенно стали услуживать, носить мои вещи и т. п. Мощи святых угодников печерских, которых мы просили сохранить нашу жизнь и благословить наш святой подвиг, произвели на нас всех особенно ободряющее впечатление. Мы попросили одного иеромонаха47 записать наши имена для того, чтобы до окончания войны он поминал нас о здравии пред престолом Всевышнего, за что внесли 4 рубля, сложившись все понемногу. – У всех нас на душе было радостно. Один офицер только был не в духе, когда мы вышли из пещеры; он поссорился с одним седым монахом, который водил нас по пещерам. Дело в том, что этот монах, когда кто ему из поклонников не предложит денег, до того торопит идти по пещерам, что даже не дает и взглянуть – к мощам какого святого и прикладываешься; а офицер, увидев мощи своего ангела, хотел положить ему три поклона земных; инок же настоятельно торопил, чтобы он поскорее проходил; офицер по справедливости оскорбился, и мне пришлось быть посредником между ним и иноком, который, должно быть, привык так обращаться бесцеремонно с бого-

138

мольцами, потому что и Батманов-сибиряк остался также им не доволен. В 3 часа мы все вместе пообедали за одним столом, за которым и порешили, чтобы в этот же день, с вечерним поездом, выехать на Кишинев.

Было уже темно, когда мы пришли на вокзал. Какой-то молоденький, лет 17, господин, в шляпе с огромными полями, закутанный шалью, подошел ко мне и с приятным малороссийским акцентом спросил меня: «И вы, батюшка, в Сербию едете?»

–Еду.

–Вы откуда?

–Из Саратова.

–Через Москву ехали? Что вам, доро́гой овации делали? Это и мы сейчас устроим!

–Куда это он? – спросил я, видя, что он уже уходит.

–А вот видите: у нас здесь в Киеве есть кружок, состоящий из молодых людей48, которому принадлежит и ваш покорнейший слуга; мы условились делать овации волонтерам, проезжающим здесь, – так

япойду, скажу им, что едет партия, а то они не знают…

–Э… будет вам, пожалуйста! давайте лучше познакомимся покороче с вами…

–Я – Голубенко, – закричал он, убегая.

Пробил первый звонок; мы пошли в вагон. Волков и говорит: «А ведь наших господ-то нет – ни Сурина, ни Дальберга, да и шведа

сКулишом что-то – как бы они не остались?»

–Да вы посылали за ними?

–Посылал Батманова, да они его выпроводили и, судя по его словам, кто-то из них крепко навеселе.

Но Волков напрасно опасался. После второго звонка они все явились, но явились с лицами недовольными! – Долго они молчали; кто к ним не обращался с вопросом из нас, они никому не отвечали. Видимо, они рассердились на то, что мы к ночи их вытащили из Киева. Из разговоров их между собою можно было заключить, что они с особенным комфортом собирались ночевать в Киеве.

Голубенко, действительно, устроил овацию волонтерам. И уж сколько нам и всей славянской семье было благожеланий!

Утром видно было, что мы ехали по весьма красивой и плодородной местности; кругом видны кленовые и дубовые большие леса, а урожай проса настолько хорош, что его еще не успели убрать с поля домой; копны так часто сидели одна от другой, что такого густого проса я в своих полях не видывал, хотя наш уезд считается одним из самых плодородных в Саратовской губернии. Мы ехали по Подольской губернии; сел почти и не видно за зеленью садиков и садов; вообще же

139

там села часты и представляют собой очень красивые пейзажи, каких у нас не скоро отыщите. Вот Херсонская губерния – так похожа на нашу южную половину Саратовской: те же степи и глубокие, крутые овраги, с толстым слоем чернозема; по кроям лесов нет; некрасивые села, без растительности, выпукло сидящие на каком-нибудь пруде, напоминают родные картины Балашовского уезда.

Перед вечером мы проехали знаменитую тилигульскую насыпь49, с который свалился в прошлом году поезд с новобранцами. Мы ехали тихо, и нам хорошо было видно эту насыпь: она вышиной около пяти саженей; над могилой погибших стоит небольшой дубовый крест. Вообще показалось, что Одесская железная дорога устроена хуже нашей, Саратовской: рельсы положены неровно; поезда ходят тихо, гораздо тише, чем на Саратовской, – всего двадцать верст в час без остановок; вокзалы низенькие, грязноваты и не так удобно сделаны, как у нас; вместо звонков там на станциях висят колокола – иные весом до четырех пудов. В сумерках, когда зажгли в вагоне огонь, некоторые из волонтеров уселись играть в карты, но игра шла тихо, должно быть больше потому, что денег почти у всех было мало. Стали говорить об ужине; один Турвиге спал богатырским сном.

–Кондуктор! – крикнул Волков, – сколько времени поезд стоит на этой станции?

–Пять минут!

–Это мы не успеем, господа, поужинать.

–А вы желаете ужинать? – так вот через станцию; там поезд будет стоять двадцать минут.

–Ну и прекрасно! там и ужинать будем.

–А это что за объявление? Михаил Павлович! Ну-ка – прочитайте! – сказал Волков, указывая на небольшой печатный листок, прибитый к стене вагона.

Михаил Павлович стал читать: «Начальство Одесской железной дороги покорнейше просит гг. пассажиров внимательно смотреть за своими вещами, в особенности между станциями Жмеринской и Барзулой; часто ввертывающихся без дела в вагоны господ немедленно просить выходить».

–Это верно, господа, – сказал Михаил Павлович, – здесь все евреи воруют вещи; тут их царство, самое гнездо; нельзя всем выходить из вагона, – нужно оставить кого-нибудь.

–Да вот, г. Турвиге останется.

–Хорош караульщик! нечего сказать! с самой Москвы спит! Да еще останется ли он? – это еще вопрос; он тоже иногда выходит к буфету, в качестве акцизного надзирателя, проверять достоинство водки.

140