В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

связанных с борьбой славянских народов за свою независимость, полностью отвечало интересам правительства, даже ценой потери доверия со стороны европейских держав, так как невмешательство России в судьбы Балканских народов могло спровоцировать уменьшение влияния на политику Балканских государств»1.

Следует только добавить, что в сложных международных условиях, сложившихся к началу Восточного кризиса 1875–1878 гг., возможности военно-политического способа действий для России были первоначально ограничены, и до того момента, как верховная власть пришла к выводу о невозможности разрешения кризиса дипломатическим путем, стратегически верным и перспективным было использование допущенной в определенных пределах внешнеполитической активности российских общественных, конфессиональных и благотворительных организаций, среди которых ведущая роль принадлежала Русской православной церкви, славянским комитетам и Российскому Красному Кресту. К тому же, выводы и материалы современных исторических исследований вызывают необходимость учитывать особенности организации государственного управления в царствование Александра II, когда высшая власть организовывала сложное взаимодействие нескольких конкурирующих группировок бюрократической элиты, зачастую ориентируясь при этом и на ведущие тенденции общественного мнения. В историографии устоялось употребление понятий «партия сосредоточения сил» и «партия действия» применительно к властным группировкам, занимавшим различную позицию в отношении к перспективам военного участия России в разрешении Балканского кризиса 1870-х гг.2 «Партия сосредоточения сил», которую возглавляли министр иностранных дел А.М. Горчаков, военный министр Д.А. Милютин, министр финансов М.Х. Рейтерн, министр внутренних дел А.Е. Тимашев, министр государственных имуществ П.А. Валуев, делала акцент на рисках разворачивания военного сценария, а «партия действия», к которой принадлежали, помимо государственных деятелей (прежде всего, российский посол в Константинополе Н.П. Игнатьев), и члены императорской фамилии (императрица Мария Александровна, наследник престола вел. кн. Александр Александрович) решительно поддерживала славянское движение в обществе. В такой ситуации верховная

1 Власова Ю.В. Политика правительства России по отношению к периодической печати в период Сербо-турецкой войны 1876 г. // Панорама. 2017. Т. XXVII. С. 18; см. также: Она же. Участие России в Сербо-турецкой войне 1876 г. // Проблемы социальных и гуманитарных наук. Вып. 1. Воронеж, 2018.

2 См.: Кочуков С. А. «За братьев-славян». С. 217.

21

императорская власть оставляла для себя возможности лавирования и в то же время использовала преимущества действовать через общественные организации, избегая осложнений в сфере международной дипломатии.

Вместе с тем очевидно, что выводы относительно взаимодействия правительственной политики и общественной инициативы не отменяют признания большой самостоятельной роли последней. Если верховная власть и допустила в государственных интересах значительную активизацию славянского движения в России в середине 1870-х гг., то это значит лишь то, что само сложившееся общественное восприятие балканского вектора российской внешней политики уже представляло собой такую реальную политическую силу, на которую власть могла рассчитывать. Именно поэтому изучение славянского движения в России 1870-х гг. имеет большой научный интерес, обладающий, к тому же, и непреходящей общественно-политической актуальностью в качестве исторического опыта взаимодействия правительственной политики и общественной инициативы. В этом контексте добровольческое (волонтерское) движение является особо важным историческим фактором.

Нельзя не отметить, в связи с этим, что в истории русского добровольческого движения в Сербии в 1876 г. все еще остается много «белых пятен». До сих пор неизвестны ни имена многих добровольцев, отправившихся из России на Сербо-турецкую войну, ни точное их количество. Это во многом является следствием недостаточной изученности темы в региональном измерении российской истории. Следует предположить, что первоначальный уровень исследования может быть связан с выяснением фактической стороны организации добровольческого движения в различных регионах Российской империи, что создаст прочную основу для последующего обобщения данных.

Безусловно, определенные достижения в изучении добровольческого движения 1876 г. в отдельных регионах России уже имеются. Так, А.А. Поповкиным на материалах Воронежской губернии проведен анализ взаимодействия между славянскими комитетами и Обществом попечения о раненых и больных воинах; им же введен в оборот ряд новых фактов относительно воронежских участников добровольческого движения1. Значительный интерес представляет опыт изучения О.В. Матвеевым движения кубанских добровольцев2.

1 Поповкин А.А. Указ. соч. С. 169–179.

2 Матвеев О.В. «На защиту своих однородцев…»: Освободительное движение южных славян 1876 г. в общественных настроениях кубанцев // Итоги фольклорно-

22

Достоин отдельного упоминания тот факт, что в отечественной историографии можно выделить несколько примеров целенаправленного изучения славянского, в том числе добровольческого, движения в поволжских губерниях1. Прежде всего, следует отметить наличие фундаментального издания источников, в которых нашел отражение отклик населения Поволжья на национально-освободитель- ную борьбу южных славян. Речь идет о сборнике, подготовленном сотрудниками Института российской истории РАН и Поволжского филиала ИРИ РАН, в котором опубликованы документы, освещающие всестороннюю поддержку южных славян в период Восточного (Балканского) кризиса 1875–1878 гг. со стороны народов Поволжья2. В сборнике широко представлены документы из ряда центральных

ирегиональных архивов Российской Федерации, материалы российской прессы 1870-х гг., в том числе проливающие свет на участие волжан в добровольческом движении в Сербии в 1876 г.

Помощь народов Поволжья южным славянам в период Восточного кризиса 1875–1878 гг. рассматривается в статье Ю.П. Аншакова

иО.А. Чернова3. Специальное исследование, посвященное добровольческому движению 1876 г. в Поволжье, подготовлено А.Ю. Шепелевой4. В этих работах установлена общая численность добровольцев, отправившихся на Сербо-турецкую войну из губерний

этнографических исследований этнических культур Кубани за 2003 год. Дикаревские чтения (10): Материалы краевой научной конференции / под ред. М.В. Семенцова. Краснодар, 2004; Он же. Путем графа Вронского. Русское дворянство в войне за освобождение славян // «Да кто душу положит за други своя…»: К 130-летию участия Русского дворянства в освобождении православного населения Балкан от османского ига (1875–1878 гг.): Материалы II Международных дворянских чтений / под ред. О.В. Матвеева, Е.М. Сухачевой. Краснодар, 2006; Он же. Кубанские добровольцы Сербо-турецкой войны 1876 г. // Славянский мир, Запад, Восток: Памяти профессора Д.Г. Песчаного: Материалы Международной научно-практической конференции / под ред. Э.Г. Вартаньян, О.В. Матвеева. Краснодар, 2008.

1 В рамках советской историографии в изучении данного аспекта имеет значение научная статья: Григорьев И.М. Участие добровольцев Среднего Поволжья в нацио- нально-освободительном движении южных славян (1876) // Революционное движение в Среднем Поволжье и Приуралье: Научные труды Куйбышевского университета. Т. 183. Вып. 1. Куйбышев, 1977. С. 18–25.

2 Народы Поволжья и борьба южных славян за национальное освобождение. 1875–1878 гг.: Сб. документов и материалов / сост. Ю.П. Аншаков, В.М. Хевролина, Н.И. Хитрова, А.Н. Сквозников. Самара, 2009.

3 Аншаков Ю.П., Чернов О.А. Помощь народов Поволжья в освободительной борьбе южных славян 1875–1878 гг. // Вестник Самарского гос. пед. ун-та: Исторический факультет. Самара, 2006. С. 18–31.

4 Шепелева А.Ю. Добровольческое движение из поволжских губерний в Сербию в Сербо-черногорско-турецкую войну 1876 г. // Известия Самарского научного центра РАН. 2011. Т. 13. № 3. С. 370–378.

23

нАциОнАльнО-ОСВОбОдительнАя бОрьбА нА бАлКАнАх и СлАВянСКОе дВижение

ВрОССии 1870-х гг. руССКие дОбрОВОльцы

ВСербО-турецКОй ВОйне 1876 г.

Национально-освободительные движения в Боснии и Герцеговине в 1875 г. и в Болгарии в 1876 г., Сербо-турецкая война 1876 г. вызвали необычайный по своей силе и эмоциональному накалу отклик в России. Массовое славянское движение захватило все слои российского общества. На институциональном уровне славянское движение выражалось в агитации славянских комитетов, проповедях священников Русской православной церкви, в информационной кампании, развернутой на страницах российской прессы, в широких акциях общественной благотворительности в пользу славян Балканского полуострова. При этом своего рода «над-институциональным» уровнем внедрения концепции освободительной войны России на Балканах стала ее образно-художественная репрезентация в культуре. Героическая борьба православных южных славян за свое освобождение от османского владычества, бесчеловечность и жестокость карательных акций Османской империи («турецкие зверства»), горячая решимость русского народа откликнуться на призыв о помощи братьям-славянам стали темой для сотен художественных произведений: стихотворений, рассказов, гравюр и живописных полотен. Ведущей эмоцией русского общества было чувство праведного гнева против угнетателей славянства, порождавшее решимость внести свой посильный вклад в дело помощи «братьям-славянам» – денежными пожертвованиями или непосредственным участием в войне за свободу славян, сначала отправкой в качестве добровольцев на Серботурецкую войну 1876 г., а впоследствии на фронты Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

События Великого Восточного (Балканского) кризиса 1875– 1878 гг. сыграли ключевую роль в разрешении долговечной проблемы международной дипломатии – так называемого Восточного

25

вопроса. Восточным вопросом принято считать комплекс международных противоречий, вызванных кризисными процессами в Османской империи, связанных с борьбой балканских народов за независимость и соперничеством европейских держав (прежде всего, России, Великобритании, Франции, Австрии, Пруссии, а с 1871 г. – Германии) за влияние на турецкие дела или даже раздел «турецкого наследства». Каждое из европейских государств преследовало в Восточном вопросе свои интересы и стремилось извлечь максимальную выгоду для себя, но политика России имела свои особенности1. Ее интересы были очерчены не только прагматическим пониманием выгоды (здесь возникал вопрос о военно-стратегической и экономической заинтересованности в вопросе о контролируемых Турцией проливах Босфор и Дарданеллы), но и сферой идейно-по- литических устремлений, обладающих духовно-эмоциональным потенциалом и усиленных факторов исторической памяти. Речь идет о миссии России по освобождению балканских христиан от власти Османской империи. Россия считала себя обязанной помогать своим единоверцам, а русский царь считался покровителем всех православных в мире. Общественная мысль в России со времени появления концепции «Третьего Рима» неизменно возвращалась к исторической несправедливости распространения власти турок-мусульман в пределах прежней православной Византийской империи. Символом заветной мечты о православном Константинополе была идея о возвращении креста на храм Святой Софии, превращенный в мечеть. Восточный вопрос имел значение культурно-политического наследования России по отношению к Византийской империи.

В то же время Восточный вопрос в общественном мнении России стал пониматься, прежде всего, как славянский вопрос. Умы современников все больше занимали размышления о роли России в судьбах славянского мира. В этом отношении особое значение имело то, что с начала XIX в. набирал популярность комплекс идей и представлений, который принято обозначать термином «славянская взаимность». Национальное возрождение западных и южных славян и их борьба за национальную и политическую независимость имели своей идейной основой теории и концепции, обосновывавшие этническое, культурное и политическое единство славянских народов2. Славянское воз-

1 См.: Виноградов В.Н. Двуглавый российский орел на Балканах; Кудрявцева Е.П. Указ. соч.

2 См.: Дьяков В.А. Славянский вопрос в общественной жизни дореволюционной России. М., 1993; Прокудин Б.А. Идея славянского единства в политической мысли России XIX века. М., 2007; Кацис Л.Ф., Одесский М.П. Славянская взаимность: модель и топика. М., 2011.

26

рождение было частью общеевропейского процесса становления наций; оно проявилось во взлете культурной и научной жизни славян, находившихся под властью Османской и Австрийской империй (чехов, словаков, словенцев, сербов, хорватов, болгар). Идея славянской взаимности находила выражение в исторических и лингвистических трудах, литературно-художественных произведениях и просветительской деятельности Я. Коллара, П. Шафарика, Ф. Палацкого,

В.Ганки, В. Караджича, И. Кукулевича-Сакцинского и др. Концепции «славянской взаимности» к середине XIX в. стали

органической частью общественной мысли России, причем в наибольшей степени они получили развитие у славянофилов и близких к ним общественных и культурных деятелей. Славянская идея оказала большое влияние на научные изыскания М.П. Погодина, который начиная с 1835 г. включал в свой курс лекций по русской истории сведения по славистике1. Ф.И. Буслаев, слушавший эти лекции, в своих воспоминаниях оставил интересные свидетельства: «…является Михаил Петрович на кафедру и начинает нам рассказывать о Шафарике, Палацком, Ганке, Вуке Караджиче и других знаменитых ученых славянской народности, с которыми он познакомился в свою поездку за границу, откуда только что возвратился. 30-е годы было время самое бойкое для возрождения славянской народности в науке, литературе и политике. Это великое дело только тогда начиналось: и вот мы, студенты, в первый раз услышали имена знаменитых славянских деятелей от Михаила Петровича и тогда же мы узнали, что Шафарик готовит к печати свои “Славянские древности”, в которых он докажет миру, что не немцы, а славяне были старожилами и хозяевами всех тех областей, где потом очутились насельниками и господами немцы. От него же узнали мы, что Палацкий работает над историей чешского народа и что искалеченный Вук Караджич, подпираясь своими костылями, пешком исходил всю сербскую землю и собрал сокровища сербской народной поэзии»2.

В эпоху споров западников и славянофилов славянский вопрос рассматривался в контексте становления русского национального самосознания и был тесно связан с проблемой противостояния Запада и Востока и роли в этом противостоянии России, с борьбой «греко-православного» и «римско-католического» мира, «мира ро- мано-германского» и «мира славянского». М.П. Погодин писал:

1 См.: Ширинянц А.А. Русский хранитель. Политический консерватизм М.П. Погодина. М., 2008. (Глава 3. Критика русофобии и «славянская взаимность» в политической публицистике М.П. Погодина).

2 Буслаев Ф.И. Мои досуги. М., 1886. С. 254.

27

«Европу можно разделить исторически на две главные половины: западную и восточную… Первая получила христианскую веру от Рима, вторая – из Константинополя… Государства западные основаны на развалинах западной Римской империи, восточные составились из областей Восточной и стран, прилежавших к ней»1. Его мысли развивал Ф.И. Тютчев, задававшийся вопросом: «Остается только узнать, обретет ли Восточная Европа, уже на три четверти сложившаяся, эта истинная империя Востока, для которой первая империя византийских кесарей, древних православных императоров, служила лишь слабым и неполным предначертанием, обретет или нет Восточная Европа свое последнее, самое существенное дополнение, и получит ли она его путем собственного хода событий или будет вынуждена добывать его силою оружия»2. И.С. Аксаков был убежден: «Восточный вопрос для России в существе своем прав и ясен. Это вопрос нашего собственного бытия, наш русский, а не западно-евро- пейский. Ибо христианский Восток есть область христианства восточного, во главе которого мы стоим и иного быть не может. Россия и все славяне Балканского полуострова – это целый особый мир право- славно-славянский, все оторванные его члены должны быть возвращены этому миру. Его призвание – развить, проявить и воплотить в исторической жизни те духовные начала, которые лежат в основе славянской народности и обуславливаются главным образом православным вероисповеданием»3.

Острое ощущение дипломатической и политической изоляции России от Запада во время Крымской войны и в период после заключения крайне тяжелого для России Парижского мира только усиливало общественный интерес к славянскому вопросу. В это время М.П. Погодин писал в письме к А.Д. Блудовой: «Союзники наши в Европе, и единственные, и надежные, и могущественные – славяне, родные нам по крови, по языку, по сердцу, по истории, по вере, а их десять миллионов в Турции и двадцать миллионов в Австрии. Это количество, значительное само по себе, еще значительнее по своему качеству, в сравнении с изнеженными сынами Западной Европы… Покажите им прекрасную, святую цель освобождения от несносного, иноплеменного ига, под которым они стонут четыреста лет, умейте

1 Погодин М.П. Исторические афоризмы. М., 1836. С. 29–30. 2 Цит. по: Дьяков В.А. Указ. соч. С. 39.

3 Речи, произнесенные И.С. Аксаковым на заседании Славянского благотворительного комитета // Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 10. Оп. 1. Д. 136. Л. 10 об.

28

править их силами, живыми, могучими, восторженными, и вы увидите, какие чудеса ими сотворятся»1.

Концепция освободительной войны была вписана в единую систему восприятия, основанную на рецепции непрерывно-длитель- ной традиции христианской культуры. Понимание освободительной миссии русского народа на Балканах основывалось, во-первых, на гендерных образах славянской семьи (более точно, православно-сла- вянской, так как речь шла об этноконфессиональном единстве) и, вовторых, на рецепциях идей христианского подвижничества, жертвенного подвига во имя свободы и любви.

Историческая память русского общества постоянно возвращалась к «Константинопольскому мифу». «Мечта о Царьграде» отсылала к некогда потерянной и в воображении предназначенной к возрождению Византийской империи (православно-славянско- го единства). Дихотомия восприятия историко-географическо- го пространства Османской империи хорошо отражена в одной из речей И.С. Аксакова, произнесенной им в Славянском комитете: «Неистовства, зверства, бешеный разгул самых диких страстей, сожигание заживо девиц, наперед поруганных и обесчещенных, истребление мирных жителей десятками тысяч, опустошение целого края огнем и мечом – все роды мук и бед обрушены ныне на безоружное болгарское население рассвирепевшим изуверством азиатской орды, сидящей на развалинах древнего, великого православного царства и других православных славянских держав»2. Дихотомия восприятия территории Османской империи как исторически парадоксальной общности судеб «азиатской орды» и «православного царства» в определенном смысле подразумевала библейский контекст Города – символического, мистического пространства, постигаемого в антиномии «города греха» (Стамбула как турецкой столицы) и «града Божьего» (византийского Царьграда). В определенном, почти метафизическом смысле события национально-освободительной борьбы в славянском мире обретали онтологический статус борьбы добра (христианских ценностей, культуры, гуманизма) со злом. Русскому общественному сознанию было свойственно видеть в этой борьбе особую роль, принадлежащую русскому народу и русской истории.

Давние традиции представлений о «Москве – Третьем Риме» в 1860–1870-е гг. получали свое развитие и переосмысление в концеп-

1 Погодин М.П. Историко-политические письма и записки в продолжении Крымской войны. 1853–1856. М., 1874. С. 78.

2 Аксаков И.С. Собрание сочинений. Т. 1: Славянский вопрос: В 2. Кн. 1 / изд. подгот. А.П. Дмитриев, Д.А. Федоров. СПб., 2015. С. 306.

29

циях цивилизационного единства «славяно-русского культурного типа» (термин, предложенный Н.Я. Данилевским в его труде «Россия и Европа»). Публицистические и научные тексты второй половины XIX в. были продолжением и оформлением образов культуры: образ славянской семьи как «братства», находящегося под защитой «старшего брата» – России, в XIX столетии был закреплен в нескольких хорошо известных поэтических текстах. А.С. Пушкин в стихотворении «Клеветникам России» (1831) выражал уверенность в том, что великое будущее славянства возможно только в его единстве под эгидой России:

Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

Красивую и звучную поэтическую форму этой теме придал А.С. Хомяков в стихотворении «Орел» (1832), в котором призывал «российского орла» в своем высоком полете не забывать о «младших братьях»:

И ждут окованные братья, Когда же зов услышат твой, Когда ты, крылья, как объятья, Прострешь над слабой их главой.

В послании «К сербам» (1860) А.С. Хомяков писал: «Мы старше вас в действующей истории, мы прошли более разнообразные, хотя не более тяжелые испытания, и просим Бога, чтобы опытность наша, слишком дорого купленная, послужила нашим братьям в пользу…»1 Исторические испытания и опыт, о которых упоминал Хомяков, – это, прежде всего, общность национальной судьбы православных славянских народов, испытавших многовековой гнет внешних поработителей. Именно историческое прошлое России, испытавшей и преодолевшей иго Золотой Орды, налагало на нее особую обязанность в освободительной миссии по отношению к «славянским братьям», находящимся под игом Османской империи. В таком понимании был один принципиальный момент – культурное обоснование освободительной миссии России на Балканах полностью соответствовало базовой ценности христианской цивилизации – свободе. Здесь уместно вспомнить, что еще в 1836 г. А.С. Пушкин, возражавший П.Я. Чаадаеву, отрицавшему европейскую ценность русского исторического опыта, отмечал: «Нет сомнения, что схизма (разделе-

1 Хомяков А.С. Полное собрание сочинений: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 379.

30