В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

ние церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех»1.

Высокое право России на освободительную миссию по отношению к балканским славянам подкреплялось еще одним тезисом, имевшим особое значение в контексте общественных настроений в России эпохи Великих реформ 1860-х гг. Отмена крепостного права в 1861 г. стала рассматриваться как важное звено в процессе освобождения славянства. Страна, ставшая вполне свободной внутри самой себя, получала моральное право нести свободу угнетенным «младшим братьям». В 1867 г. поэт Д.П. Ознобишин приветствовал Славянский съезд в Москве стихотворением, в котором особый акцент был проставлен на строчке «Нет рабства в царстве православном!» Освободительный порыв общественных настроений в России, связанный с крестьянской реформой 1861 г., находил свое продолжение в стремлении освобождать далеких, но родных «братьев-сла- вян». В поэтическом отклике Н.В. Симборского на манифест об объявлении войны Россией Турции (12 апреля 1877 г.) освобождению русского народа от внешнего и внутреннего рабства придавалось ключевое значение в постановке его новой исторической задачи – освобождать от рабства другие народы:

Сам рабства изведав мученья, Сумев отрешиться от них, Идет он, образчик терпенья, Оковы разбить на других2.

Уникальность исторического момента заключалась в том, что идея освободительной миссии России могла объединить все слои русского общества и имела притягательную силу для самых разных течений в

1Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 10: Письма 1831–1837. М., 1962.

С.309.

2 Симборский Н.В. 12 апреля 1877 года // Русское обозрение. 1877. № 12.

31

общественном движении: в идее балканской миссии в близкое соприкосновение приходили различные по своей природе имперские, национальные, религиозные и гуманистические ценности. Мифологема освободительной войны выполняла функцию объединяющей нацию мечты.

С уверенностью можно утверждать, что главное возбуждающее влияние на стремительный рост славянского движения в России, нашедшего отклик во всех слоях русского общества (от аристократии, политической и интеллектуальной элиты до широких крестьянских масс), имела тема безвинно пролитой человеческой крови. По свидетельству одного из членов Славянского благотворительного комитета в Москве: «В городах и деревнях грамотеи передавали газетные известия о новых зверствах турок над православными; в монастырях, церквях духовенство открыто взывало к помощи братьям по вере; сотни тысяч листовок, воззваний и прочих приемов сбора народной казны глубоко волновали народную душу»1. Позже, в манифесте Александра II о вступлении русских войск в пределы Турции (1877) подчеркивалось: «Всем нашим любезным верноподданным известно то живое участие, которое мы всегда принимали в судьбах угнетенного христианского населения Турции. Желание улучшить и обеспечить положение его разделяет с нами и весь русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы для облегчения участи христиан Балканского полуострова»2.

Немаловажно и то, что сама аргументация российской позиции в Восточном вопросе изменилась в сравнении с ситуацией периода Крымской войны: теперь речь шла не только о защите ущемленных прав православной церкви, но прежде всего – о попранных правах человека и о преступлениях турецких властей против человечности. Гуманитарный аспект российской позиции подчеркнул И.С. Тургенев: «Болгарские безобразия оскорбили во мне гуманные чувства, они только и живут во мне – и коли этому нельзя помочь иначе как войною – ну, так война! Зарезанные болгарские жены и дети были бы не христианской веры и не нашей крови – мое негодование против турок не было бы нисколько меньше. – Оставить это так, не обеспечить будущность этих несчастных людей было бы позорно – и повторяю, едва ли возможно без войны»3.

1 Цит. по: Богданович Л.А. Указ. соч. С. 46.

2 Полный сборник официальных телеграмм Восточной войны 1877 г. Вып. 1. СПб., 1877. С. 1.

3 Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем: В 28 т. Письма: В 13 т. Т. 11. М.; Л., 1966. С. 349.

32

Следует отдельно выделить очень мало изученный и даже редко в исследовательской литературе замечаемый аспект: рефлексия русского общества по поводу пролития братской христианской крови на Балканах актуализировала мощный пласт христианской культуры и выводила на первый план в образной репрезентации освободительной войны России евангельский контекст. Страдания славянских народов уподоблялись страстям Христовым и мученическому подвигу первых христиан. С помощью художественного слова создавался образ народа-страдальца, народа-героя, гонимого Турцией и презираемого Европой, являющегося миру одновременно в облике нового Христа («в терновом венце») и бесстрашного борца за свободу. Поэт Виктор Мюр, обращаясь к герцеговинцам, вопрошал:

Страдалец-народ! Из борьбы роковой Найдешь ли ты выход желанный? Блеснет ли над бедной твоею страной Спасения луч долгожданный?

Донес ли ты крест? За терновый венец, За долгие годы гоненья,

Пошлют ли тебе небеса наконец, Желанное чудо спасенья?1

Но «терновый венец» Христа был образом, применимым не только к мученичеству балканских славян, но и к освободительной миссии русского народа. В роли избавителя славян выступал русский народ, сам являвшийся многовековым «народом-страдальцем». Так, в стихотворении Н.К. Никифорова звучало:

Слово славянское – русское слово, Сербы, болгары – нам братья родные, Вспомним: оттуда узнали впервые Русские люди ученье Христово.

Дело славян – наше общее дело; Вспомним: когда-то два века над нами Тяжкое иго татар тяготело; Вспомним: страдали когда-то мы сами2.

Героизм русских добровольцев, отправившихся в период Серботурецкой войны 1876 г. проливать кровь «за други своя» (ср. еван-

1 Мюр В.К. Герцеговинцы // Всемирная иллюстрация. 1876. № 381.

2 Никифоров Н.К. Слово славянское // Всемирная иллюстрация. 1876. № 404.

33

гельское «нет большей той любви, как если кто отдаст душу свою за други своя»), и русской армии в период войны с Турцией в 1877– 1878 гг. означал жертвенный подвиг христианской любви и не мог не отзываться памятью об искупительной жертве Христа, принесенной за род людской.

Осью, сердцевиной концепции освободительной войны России на Балканах была мысль о подвиге бескорыстной жертвенной любви. Эту мысль Ф.М. Достоевский выразил в «Дневнике писателя» следующим образом: «…вся Европа смотрит теперь на Россию с затаенною недоверчивостью… как же, однако, поступит Россия? Вопрос ли это? Для всякого русского это не может и не должно составлять вопроса. Россия поступит честно – вот и весь ответ на вопрос. Пусть в Англии первый министр извращает правду перед парламентом из политики и сообщает ему официально, что истребление шестидесяти тысяч болгар прошло не турками, не башибузуками, а славянскими выходцами, – и пусть весь парламент из политики верит ему и безмолвно одобряет его ложь. В России ничего подобного быть не может и не должно. Скажут иные: не может же Россия идти во всяком случае навстречу явной своей невыгоде? Но, однако, в чем выгода России? Выгода России именно, коли надо, пойти даже и на явную невыгоду, на явную жертву лишь бы не нарушить справедливости. Не может Россия изменить великой идее, завещанной ей рядом веков и которой следовала она до сих пор неуклонно. Эта идея есть, между прочим, и всеединение славян; но всеединение это – не захват и не насилие, а ради всеслужения человечеству. Да и когда, часто ли Россия действовала в политике из прямой своей выгоды? Не служила ли она, напротив, в продолжение всей петербургской своей истории всего чаще чужим интересам с бескорыстием, которое могло бы удивить Европу, если б та могла глядеть ясно, а не глядела бы, напротив, на нас всегда недоверчиво, подозрительно и ненавистно. Да бескорыстию в Европе и вообще никто и ни в чем не поверит, не только русскому бескорыстию, – поверят скорее плутовству или глупости. Но нам нечего бояться их приговоров: в этом самоотверженном бескорыстии России – вся ее сила, так сказать, вся ее личность и все будущее русского назначения. Жаль только, что сила эта иногда довольно-таки ошибочно направлялась»1.

В европейском общественном мнении представление об исторической освободительной миссии России на Балканах вызывало неоднозначные отклики, но чаще всего – скептическую настороженность.

1 Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 9. Кн. 1: Дневник писателя. М., 2007. С. 357–358.

34

Как писал российский министр иностранных дел А.М. Горчаков, «англичанам трудно понять войну из религиозных и национальных чувств. Они к ней неспособны и поэтому ищут там задние мысли…»1 Британский премьер-министр Б. Дизраэли обозначил приоритеты своей страны, проанализировав стремление Российской империи закрепиться на Балканах: «Если русские возьмут Константинополь, они в любое время смогут направить свои армии через Сирию к устью Нила, и тогда какой прок нам в удержании Египта? Даже господство на море не помогло бы нам в этом случае. Люди, которые так говорят, должно быть, совершенные профаны в географии. Наша сила на море. Константинополь, а не Египет и Суэц является ключом от Индии…»2 Именно возможность установления контроля России над Балканским полуостровом и черноморскими проливами была главной проблемой для английских политиков, а вопрос относительно славян и их свободы от османской зависимости отходил на второй план. Российский исследователь В.Н. Виноградов отмечает, что Восточный вопрос, в понимании Дизраэли, сводился к охране Британской империи, ее коммерческих и стратегических интересов в Леванте, Персидском заливе, Индии, Австралии и на Дальнем Востоке3.

В российской периодической печати постоянно отмечали зависимость политики Османской империи от позиции Великобритании. Корыстные интересы британского кабинета при этом противопоставлялись бескорыстному стремлению власти и общества Российской империи к братской помощи балканским славянам. В 1878 г. в России была опубликована публицистическая работа члена Британского парламента Т. Синклера, оппозиционного настроенного по отношению к «туркофильству» Дизраэли, названная им «Восточный вопрос прошедшего и настоящего: Защита России». Автор приводил ироническую цитату из поэмы Дж. Маннэра, приуроченную к Восточному вопросу: «Да здравствуют британские интересы, и пусть умирают замученные христиане. Но только пощадите, о пощадите неприкосновенность нашего турка»4.

По заявлению одного из видных английских политических деятелей герцога Аргайльского, его страна поддерживала Блистательную

1 Освобождение Болгарии от турецкого ига: Документы: В 3 т. Т. 2: Борьба за национальное освобождение Болгарии в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. / ред. С.А. Никитин, В.Д. Конобеев, Х.Н. Гандев, Г.Д. Тодоров. М., 1964. С. 89.

2 Цит. по: Сергеев Е.Ю. Большая игра. 1856–1907: мифы и реалии российско-бри- танских отношений в Центральной и Восточной Азии. М., 2012. С. 136.

3 Виноградов В.Н. Бенджамин Дизраэли и Фея на престоле. М., 2004. С. 155. 4 Синклер Т. Восточный вопрос прошедшего и настоящего. СПб., 1878. С. II.

35

Порту потому, что стремилась разрушить возможные планы России на Балканах1: «Туркам должно было быть вполне ясно, что мы действовали, не забывая о собственных интересах и желая остановить какой бы то ни было ценой надвигающуюся мощь России»2. Для восстановления армии Турции Англия развернула специальную программу по модернизации ее вооруженных сил. Наконец, английские эмиссары старались запугать Турцию возможной экспансией России на Балканский полуостров. «Именно она [Россия. – Авт.] устраивает волнения в балканских провинциях, чтобы вернее прибрать их к своим рукам и насаждать туда исправников и казаков с нагайками»3, – так обозначила позицию «британских наблюдателей» русская путешественница Е.А. Рагозина.

Поддержка национальных движений славян начинала превращаться в приоритетное направление внешней политики России на Балканах4. Этот приоритет выделялся на фоне курса европейских держав в Восточном вопросе, которые сосредоточили свои усилия на социально-экономических и культурных реформах в Османской империи, направленных на ее модернизацию и сохранение территориальной целостности (реформы Танзимата). В январе 1868 г. российский посол в Константинополе писал: «Европейские переговоры о реформах… не нацелены ни на что иное кроме офранцузивания страны и укрепление Османской империи через ее экономическое, интеллектуальное и социальное переустройство. Если эти реформы успеют пустить глубокие корни и если франко-австро-бельгийская линия будет осуществлена, Балканский полуостров изменит свой вид за несколько лет и от этого наши интересы значительно пострадают… Улучшения, изыскиваемые европейцами, обыкновенно диаметрально противоположны нашим видениям и направлены на денационализацию христианского населения, цивилизуя его и все более подчиняя Западу»5. В отчете Министерства иностранных дел за 1868 г. следующим образом определялись цели политики Великобритании и Франции: «все больше и больше извлекать христианский Восток из сферы нашего влияния, связать его с Западной Европой, вначале с помощью системы реформ, предпринятых под покровительством

1 См.: Золотарев В.А. Указ. соч. С. 12–13.

2Герцог Аргайльский. Ответственность Англии в Восточном вопросе. СПб., 1908.

С.81–82.

3 Рагозина Е.А. Из дневника русской в Турции перед войной 1877–1878 гг. СПб., 1910. С. 135.

4 См.: Макарова И.В. Болгары и Танзимат. М., 2010. С. 206. 5 Цит. по: Там же. С. 205.

36

двух дворов и предназначенных стереть расовые, религиозные и национальные различия в ходе материального прогресса, а затем с помощью системы железных дорог, имеющей в виду не только поставить Балканский полуостров в коммерческую зависимость от Европы, но еще и обеспечить быструю переброску западных армий – либо для защиты Турции от нас, либо для того, чтобы атаковать нас»1.

В 1875 г. началось национально-освободительное восстание в Боснии и Герцеговине, а в 1876 г. – в Болгарии. Национальные восстания усугубляли кризис Османской империи, проявлявшийся в бесконечных реорганизациях системы управления, падении жизненного уровня населения, неуклонном росте внешнего государственного долга, превысившего 5 млрд франков2. Османская империя стояла на пороге банкротства и была зависима от стран-кредиторов.

Районы, охваченные повстанческим движением, оказались во власти банд башибузуков. Османское правительство теряло контроль над ситуацией. В европейскую прессу хлынули сообщения о кровавом подавлении восстаний и ведущей темой скоро стали «турецкие зверства» и «болгарские ужасы».

Общественное мнение в России было захвачено заветной мечтой об освобождении «братьев-славян», и славянская тема не покидала страниц периодической печати. Возмущению по поводу резни славянского населения Турции не было предела.

Болгарский публицист Т. Бурмов писал секретарю Московского славянского комитета Н.А. Попову: «Турки, вызвав как бы нарочно восстания в Болгарии, чтобы предаться кровавой оргии над несчастным ее населением, сожгли в одном Филиппопольском санджаке 118 сел и деревень. Пострадавшее от этого население, которое, по всей вероятности, большей частью истреблено, простирается до ста тысяч… Видно, что это избиение несчастного населения происходит по наперед обдуманному плану султанского правительства, ибо последнее, позаботившись вовремя вооружить все мусульманское население, не принимает теперь никаких мер к ограничению неслыханного в истории буйства башибузуков, а напротив, прикрывает их действия регулярным войском… Если когда и была нужна помощь России для несчастных болгар, то она теперь крайне необходима. Человеколюбие, честь покровительницы и матери славян, интересы славянства – все взывает о немедленной и энергичной помощи»3.

1 Цит. по: Там же. С. 205–206.

2 См.: Там же. С. 229.

3 Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. С. 222–223.

37

Помощь со стороны России не замедлила последовать. В пользу славян собирались денежные средства, а затем русские добровольцы отправились на Сербо-турецкую войну в сербскую армию, возглавленную генералом М.Г. Черняевым. Представление об исторической освободительной миссии России на Балканах из сферы культуры и идеологии перешло в реальность политического момента. Пожалуй, одним из лучших примеров художественного выражения величия исторического момента можно считать серию гравюр, напечатанных

в1876–1877 гг. в иллюстрированном журнале «Пчела». Эти гравюры были созданы по рисункам М.О. Микешина, к тому времени знаменитого автора образов памятника «Тысячелетие России». Не случайно эти произведения быстро обрели популярность в России.

Все три гравюры являются аллегориями. Первая гравюра «Балканская мученица» представляла мученицу, олицетворяющую все те страдания, которые пришлось пережить балканским народам. На груди распятой женщины огромный крест, в тело ее вонзились четыре стрелы, а руки и ноги прикованы тяжелыми цепями к символам власти не только Османской империи, но и великих европейских держав. Мученический образ женщины напоминает иконографию св. Себастиана1, христианского святого-мученика, привязанного к столбу и пронзенного стрелами. Образ, созданный Микешиным, воспринимался современниками как отчаянный крик замученных народов, терпение которых закончилось. Текстовым сопровождением к рисунку стала цитата из 12 псалма: «Доколе, о Господи!..» («Доколе, Господи, будешь забывать меня в конец, доколе будешь скрывать лицо свое от меня? Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь

всердце моем день и ночь? Доколе врагу моему возноситься надо мной?»).

Вторая гравюра «Россия у порога Балкан» представляла уже со- бирательно-аллегорический образ России, двинувшейся на защиту Балканской мученицы. Россия изображена как Дева-воительница, справедливая защитница православной веры и славянства2. Россиявоительница изображена в военных доспехах, со шлемом и оружием. Текстовым сопровождением на сей раз стала цитата из церков-

1 См.: Тесля А. «Единственные картины в воспоминание славной войны». Героика, ориентализм и проблемы живописной репрезентации Русско-турецкой войны 1877– 1878 гг. // Социологическое обозрение. 2018. Т. 17. № 3. С. 245.

2 См.: Лескинен М.В. Образы России-государства и русской нации в феминных персонификациях второй половины XIX – начала XX в. // Люди, львы, орлы, куропатки… Антропоморфные и зооморфные репрезентации наций и государств в славянском культурном дискурсе: Сб. науч. статей / ред. М.В. Лескинен, Е.А. Яблоков. М., 2020. С. 128.

38

ного песнопения «С нами Бог» из стихов Книги пророка Исаии: «Разумейте, все языцы!» («С нами Бог, разумейте, языцы, и покоряйтеся: Яко с нами Бог. Услышите до последних земли: яко с нами Бог»).

Третья гравюра «Господи, благослови меч сей!» изображала Россию в образе обнажившего меч, готового к бою витязя, былинного героя-богатыря на могучем коне. На его щите надпись – евангельская цитата: «…и ины овцы имам, яже не суть от двора сего: и тыя ми подобает привести: и будет едино стадо и един пастырь» (Ин. 10:14). В Евангелии от Иоанна эти слова означают стремление Христа распространить деятельность Пастыря за пределы израильского народа и объединить «в едином дворе», то есть, в Церкви, всех верующих

внего. В контексте гравюры текст обозначает стремление России к единениюподсвоейзащитойвсехправославныхнародовигосударств.

Следует отметить еще одну, весьма важную и характерную черту общественных настроений середины 1870-х гг. Это было тяготение к созданию позитивного образа Героя, что было явлением новым после длительного периода преобладания нигилистических, критических и обличительных настроений. Героический этос поведения проявлялся

всамых разных формах, в том числе и в добровольческом движении

впериод Сербо-турецкой войны 1876 г.

«Героическое поколение» 1870-х гг. составляли представители российской интеллигенции, родившиеся в 1840–1850-е гг. и вступившие в активную фазу общественной деятельности на стадии «вживания» российского общества в реалии, созданные Великими реформами Александра II, ставшие активными участниками подвижнической просветительской деятельности в народе в качестве земских учителей и врачей, «хождения в народ» и других форм революционнонароднического движения1, добровольческого движения в период национально-освободительной борьбы балканских славян и Русскотурецкой войны 1877–1878 гг. Ценности и поведение «героической молодежи» вызывали глубочайший интерес современников, их удивление, восхищение, но зачастую и отторжение, осуждение, неприятие2. Это поколение сформировало целую плеяду героев русской

1 См.: Седов М.Г. Героический период революционного народничества: из истории политической борьбы. М., 1966.

2 См.: Сафронова Ю. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879– 1881 гг. М., 2014. С. 19–26. Яркий пример художественного отражения общественной реакции на распространение социально-психологического типа героя-борца встречаем в известном стихотворении в прозе И.С. Тургенева «Порог». В конце текста автор приводит две реплики, символизирующие собой «голос общества», они раздаются по адресу молодой девушки, решающейся на то, чтобы принести всякую возможность

39

литературы, но столь же правомерно и утверждение о том, что сама русская литература в значительной мере формировала ценностные ориентиры «героического поколения». Феномен героико-жертвенно- го поведения получил свое преломление в целом ряде произведений выдающихся русских писателей эпохи, среди которых И.С. Тургенев, В.М. Гаршин, В.Г. Короленко и др.

В характеристике молодого поколения 1870-х гг. вполне применимо понятие этоса, определяющего стиль жизни общественной группы, принятой в ней иерархии ценностей, культурных предпочтений и типа поведения. Как известно, понятие этоса отделяется от общепринятой в обществе морали; скорее оно является принадлежностью субкультуры. Соответственно, предметом изучения может стать героический этос молодого поколения интеллигенции 1870-х гг. – так, как он получил отражение в русской культуре и в том виде, как он ею же был сформирован. Основой героического этоса поведения можно считать героизацию бескорыстно-жертвенного типа поведения, предполагавшего принесение своего личного благополучия, перспектив карьерного роста и материального успеха в жертву целям общественной пользы и общественного блага.

Представляется, что героико-жертвенный тип поведения в принципебылсвойственнымлучшимпредставителяммолодогопоколения 1870-х гг., находил отражение в разных формах общественной активности, а его истоки в целом связаны с нравственными характеристиками общества, сопротивлявшегося наступавшей власти ценностей эпохи капитализма, исключительному стремлению к материальному успеху и личному благополучию. В таких условиях традиционные (христианские в своей основе) ценности русской культуры – даже внешне и демонстративно отвергаемые – получали переосмысление не только в мечтах об идеальном социалистическом обществе, но и в разнообразных поведенческих моделях, предполагавших принесение собственной жизни и собственных интересов в жертву определенным образом понятому благу.

Социально-психологические характеристики внутреннего состояния русского общества 1870-х гг. очень тонко были подмечены в одной из передовых статей «Русского обозрения», в которой речь шла о причинах, вызвавших необычайный по своей силе отклик в России на призыв к освобождению братьев-славян от османского ига: «События на Балканском полуострове застали Россию врасплох. Двадцать лет мира, после Крымской войны, приучили нас объек-

личного счастья в жертву борьбе за поставленные цели – один голос: «Дура!», а другой: «Святая!»

40