В Сербию из Саратова. Русские добровольцы в борьбе за национальную свободу южных славян (1876). Документальная монография

–Откуда вы будете? – спросил я ее.

–Я из Калуги, чиновница, вдова; дети у меня все в учебных заведениях, дома дела нет – и вот я взяла с собой 18 рублей и доехала до Варшавы; там мне дали еще 30 рублей, а теперь и копейки не имею, но надеюсь, что, когда нужно будет, сестра из России пришлет на проезд,

атеперь покуда тужить не буду и потружусь, сколько сил хватит. От Дуброваца до Пожареваца считается 14 верст, и мы по пре-

красному шоссе, несмотря на то, что лошади не отличались особенною добротою, скоро до него доехали. Шоссе в Сербии устроены на всех главных дорогах; благодаря этому, сообщение с Делиградом, несмотря на ненастное время года, было весьма удобное и быстрое. Когда мы подъехали к гостинице, сестра милосердия живо соскочила с тележки и пошла в больницу, а мы с греком вошли в номер и, так как мы оба были одеты очень легко, то и почувствовали, что порядочно озябли. Нужно было напиться чаю. Вошла прислужница, и я велел ей принести кипяченой воды.

–Теплой воды? Чаю пити?

–Да! и хлеба донеси.

Она скоро принесла в двух чайниках кипяченой воды и поставила на стол; увидавши мои заплетенные в косу волосы, она с каким-то ужасом стала отодвигаться к двери, смотря дико на меня; потом она по-сербски спросила грека, кто я такой; но тот, разумеется, не понял, что она его спрашивает, служанка еще на каком-то языке заговорила, и грек тоже ничего не понял. Наконец, они оба развели руками и засмеялись, смотря на меня, но и мне трудно было удержаться при виде такой комичной сцены.

–Разве ты в первый раз видишь таких, как я, людей? – спросил я ее.

–Я маджарка и всего десять дан у Сербия154 и мужчин офицеров с женскими волосами от роду в первый раз вижу.

Мы с греком напились чаю, после чего он, пожавши мне руку, сказал: «карашо русски чай». Я переоделся в меховое полукафтанье, а сверху надел непромокаемый макинтош с резиновым башлыком, так как на дворе становилось все холоднее и дождь постоянно моросил. Было 4 часа вечера, когда мы выехали из Пожареваца на Свиланец155. За городом на выгоне какой-то мальчик свинопас, увидавши нас, закричал: «Русс! Живио!» и поклонился нам. Немного погодя другой подобный же мальчик подбежал к нам, дал кисть винограда и тоже закричал: «Русс! Живио!» Я ему дал полфранка, который он взял с удовольствием и до тех пор кланялся нам, пока нас не видно стало.

Сказать о Пожареваце – значит сказать о всех сербских городах, как так они похожи один на другой; кривые узкие улицы, с едва проходимыми переулочками ясно свидетельствуют, что город стоит дав-

191

но и не разу не перестраивался; хоть он и называется Пожаревац, но едва ли он когда горел, разве в незапамятные времена. Да в Сербии и нельзя быть большим пожарам, по крайней мере таким, какие бывают у нас. Шлиговац, село в 300 дворов под Делиградом, турки три дня поджигали и все-таки всего Шлиговаца не могли сжечь, несмотря на то, что был сильнейший ветер, потому что дома в Сербии, в особенности в селах, строятся так, что пожару распространиться никак нельзя. Для того, чтобы построить дом в 9 аршин, врываются в землю 24 дубовые сохи, по 6 сох с каждой стороны, расстоянием одна от другой на аршин с четвертью; сверху эти сохи связываются цельным дубовым тоже бревном; затем колют надвое молодые, в два вершка или три в диаметре дубки, длиною лишь бы хватал через соху до другой, где уже прибивается гвоздем, и таким образом заплетается вся постройка; конечно, для окон и дверей оставляется место; после этого обмазывается все глиною с обеих сторон толщиною в четверть и более аршина, потом ставится стропила, кроется черепицею – и дом готов. В Сербии я не видал ни одного строения, покрытого соломою, – все покрыто черепицею и в городах, и селах, отчего по наружному виду села мало отличаются от городов, город только немного больше

икучнее, а село меньше и разбросаннее. В селе у крестьянина, с одной стороны, дома всегда разведен черносливный сад, с другой – огород; все это обносится дубовым тыном. Дворов таких, как у нас, там нет; никаких поветей и хлевов тоже не существует, потому что скот ходит большею частью в поле и питается подножным кормом почти круглый год, кроме последней половины декабря и начала января, когда падает снег, и то на возвышенных местах, а в долинах скот никогда с полей не сходит. Выстроенного по плану я не видел не только села, но

ини одного города; как река или ручей изгибается, так по течению ручья изгибается и улица. В городах еще бывает, что один общий забор разделяет одного соседа от другого, но в селах этого нет: непременно два забора отделяют один двор от другого; если при этом принять во внимание, что один дом выстроен на улицу, другой в середине, а третий в конце двора и так и сяк, то общая картина села выходит довольно странная. Амбары строятся вроде птичьих клеток, с продушинами насквозь для того, чтобы не прела кукуруза, главный хлебный продукт сербской земли; а таких, как у нас, амбаров и не видел нигде.

Серб вообще очень скуп и любит жить особняком; у него все свое: одежда, кожа, инструмент, вино, фрукты, мясо и т. п. Если спросит у него сосед топора, он не даст и скажет: «Имей свой!» Земли на каждый дом меньше 8 десятин поля и двух лесу нет, но большую частью, 15 и 20 десятин поля и 3 и 5 лесу. Землю эту крестьянин может продать кому угодно и затруднений при покупке никаких не бывает.

192

Домашнего скота у каждого очень много: меньше 10 свиней, стольких же овец, двух лошадей и коров во дворе мне не случалось встретить,

аесть и такие дворы, которые считают по 200 и 300 у себя свиней и столько же овец, по 2–4 лошади, вообще лошадей там мало, 6 коров, 12 быков, которых держат для пахоты. С каждого главы дома, кто бы он ни был, приходится податей по 7 рублей в год, в числе коих 70 копеек на долю Турции. В Белграде один серб имеет гостиницу, приносящую ему годового дохода 5000 рублей, внизу его же лавка, в которой продается табак, вино и все, что он хочет; за все это с него берется 7 рублей в год. Наравне с другими и профессор богословия, не имеющий даже дома, тоже платит 7 рублей в год.

До чего ленив и груб в понятиях серб – это видно из всего, если только присмотреться к нему поближе. Вот, например, случай: проехавши верст 15 от Пожареваца, наш ямщик остановился на берегу маленькой реки Ресавы156, около водяной маленькой мельницы, покормить лошадей. В одно время с нами приехал серб с женой, неподалеку от нас, на загон за кукурузной соломой. Жена подавала солому,

аон стоял на возу и укладывал ее. Наш мужик один бы такой воз наклал в четверть часа, а серб клал буквально целый час; за тем, когда воз был готов и жена взяла было бычий налыгач157 для того, чтобы вести быков на дорогу, серб сердито закричал: «Стой!» Та вынула чулок и начала вязать, а он возился на возу еще минут 5, делая себе на возу место, чтоб сесть поудобнее, потом сел, вынул трубку, набил ее табаком, закурил и сказал: «Ступай!» Жена, вяжучи чулок, повяла быков, а он сидит, да трубку курит. Подобные картины встречались на каждом шагу. Женщины в Сербии все дела домашние делают, а он в доме не отец, а господин в полном смысле этого слова и ничего почти не делает. И таких-то нагнали в Делиград на войну биться с турком! А как делает серб не свое, а общественное дело, например, военный барак в Делиграде, или копает канаву для редута, – это мы увидим ниже.

Но что за благодатная по производительности и полная величественных красот природа в Сербии! Офицеры, изъездившие вдоль и поперек всю Русь, говорили, что немного найдется в России таких уголков, какова вся Сербия. По виду сравнивали сербскую территорию с южным берегом Крыма. Местность вообще гористая, но горы, между которыми есть и очень высокие, пологи и удобны для возделывания; самые дикие скалы, по-видимому, должны бы быть бесплодны, но и те покрыты лесом, который там растет гораздо быстрее, чем у нас, и лес в Сербии дешевле втрое, чем у нас, например, в Балашовском уезде. В половине марта там все посеяно, в половине июня – все убрано, кроме кукурузы. С половины июня по жнивам пасутся стада свиней и овец, и я видел жнива после ржи и яровых хле-

193

бов, убранных в июне, 8 октября: ничего похожего на наши жнива не было, – будто эти загоны не пахались и не бились скотиною года два; так проросли они травою, которую не успевает поедать скотина, хотя ее там немало. Горы и долины, долины и холмы – только и видно; с гор текут ручьи и маленькие реки вроде Ресавы, около которой мы кормили лошадей. Ресава шириной от одной до двух саженей и глубиною от одного до двух аршин, течет довольно быстро и не в самом углублении долины, а вдоль по косогору и до того полна в берегах, что вода едва-едва не выльется, так что если прокопать немного берега, то она потечет в долину и может полить землю версты на полторы в ширину, а в длину – сколько хватит засеянного поля. Русло Ресавы каменисто, так что, когда мы поили запряженных лошадей, то мы проехали по ней сажен десять158 и лошади копытами стучали все о камни. При одном повороте этой речонки устроена маленькая водяная мельница; вся-то она, кроме снастей, то есть постройки амбара и плотины, которую там устроить ничего почти не стоит, потому что там почти полых вод не бывает, – стоит не больше как рублей 150, а в мельнице три постава, и может она молоть круглый год, потому что вода никогда почти не уменьшается. Один серб мне говорил, что если приложить небольшое даже старание, то можно искусственно орошать третью часть всей сербской территории. Земля в Сербии в вечное владение продается только подданным сербского княжества, от тридцати рублей и до ста за десятину, но последнюю цену платят только за земли, лежащие в долинах Дрины159, Моравы и Тимока160, где бывают обильные росы.

–Что вы себе не купите больше земли? – спросил я очень богатого священника, который имеет на большой дороге, проходящей через его 80 десятин земли, собственную гостиницу, приносящую ему 1000 рублей годового дохода.

–Будет с меня! – сказал он, – я и с этой насилу управляюсь, да у нас если кто 200 десятин имеет, то горе ему, – половина даром лежит; рабочих рук мало, да и работники плохие, ленивые, и тех рядом с собой сажай обедать и кофе пить, а то уйдет, говорит: «я не свинья, что ты со мной врозь обедаешь!»

Я видел работу серба-крестьянина; я бы ему и пяти копеек не дал

вдень, за который русскому с удовольствием заплатил бы 50 копеек. Проехавши разные села и хуторки, мы к 10 часам ночи при-

ехали в Жаберы161, до которых от Пожареваца считается 42 версты. В Жаберах мы ночевали, а на другой день к 10 часам утра поспели в Свиланец, небольшой городок, от Жабер верст 25. В Пожареваце мы видели довольно холщевых знамен с красными на них крестами, означающими, что это больницы Общества Красного Креста, но в

194

Свиланце редкий дом был без знамен, так что почти весь Свиланец был больница. Мы с греком прямо подъехали к станции, и я просил переменить лошадей, но оказалось, что лошадей нет, и мы должны были дожидаться, пока наши отдохнут. Мы вошли в гостиницу.

–Вы русс? – спросил меня серб, – здесь много русских раненых в городе; вчера привезли; битва началась в Делиграде; в этой гостинице три офицера лежат раненые.

–Ведите меня к ним! – сказал я.

Мы подошли к двери. Я постучался. – «Войдите, кто там?» – сказал кто-то из комнаты довольно слабым голосом. Я вошел. Комната чистая, светлая; на койке лежал лет двадцати пяти господин; чистое белье, которое было на нем, и богатая, висевшая в углу, одежда свидетельствовали, что он человек небедный. Я ему отрекомендовался.

–Вы из России, батюшка? – спросил он меня, и румянец попробовал было выйти на его бледном лице, но видно, сил в нем было мало. – Я моряк-офицер Постельников, из Петербурга; да вот, не успевши как следует повоевать, лежу третью неделю в постели.

–Где вы ранены? – спросил я его.

Сильно забилось у меня сердце: в первый раз вижу от роду раненого на поле битвы собрата!

– Я не ранен, – сказал он, – или как вам сказать, – что это за рана! Видите… мы с полковником Андреевым162 мост взорвали на Мораве. Вот как дело было: турки построили мост через Мораву, а наши не видали до тех пор, когда он был готов совершенно – и еще бы день, много два, турки переправились бы на наш берег и тогда бы дело было кончено скоро; а не видно моста было потому, что горы заслоняли это место с нашего берега. Мы и решились ночью взорвать его, для чего припасли два динамита; астраханские казаки нам помогали в этом деле. Подкрались мы и осторожно привязали к сваям динамиты. – Ничего!.. тихо… зажигали, зажигали – спички не горят. Но Бог помог! Последняя, – ей-ей, – зажглась; мы бежать! Тут же почти… трах!.. мост полетел кверху, а мы бежим к своему редуту. Темь – хоть глаз выколи; оба падаем, а турки в нас валяют и картечью, и пулями, как горохом; просто ужас! В редуте за насыпью сидел серб-солдат и держал ружье штыком вверх… я перепрыгнул насыпь, да на этот штык и наткнулся коленкой и повис на штыке вниз головой! Кость немного повреждена, а мясо-то распорол порядком. Благодарю Господа, что не грудью или животом наткнулся, – тогда я едва ли бы жив был. – Ну что, как в России? Что наши думают? Мы здесь хоть и читаем газеты, да слишком поздние. Вы ведь из села, батюшка? Как простой народ? Слышит ли он, что здесь творится?.. Узнал ли он, что его бра- тья-славяне, единой с ним крови и веры, гибнут под ненавистным игом турок?.. Узнал ли он?

195

Слезы брызнули из глаз раненого, и он не досказал, что хотел спросить меня.

–Вы извините меня, – сказал он, – я, как женщина, слишком нервный! Уж одно появление здесь ваше – учителя нашего великого народа, позволяет мне думать, что узнал народ о том, о чем я вас спрашивал; но мне хочется слышать от вас это! Простите! Я и забыл: Нетко! – крикнул он.

Вошел мальчик.

–Чай подай!.. А? – спросил он, взглянувши на меня, и глубокий взгляд его говорил: «не ошибаюсь ли я?» – Скажите мне правду!

–Правду скажу вам! – сказал я. – При моей памяти не было на Руси такого единодушного оживления сословий: в славянском вопросе все сословия сливаются воедино и действуют сообща в пользу его; не отстает и простой народ, но он, правду сказать, в последнее только время узнал, что есть за Дунаем его родные братья и удивляется, как это до сих пор могло быть, что они страдают под бесчеловечным игом турок, и несет, что от него просят: хлеб, холст, рубахи, рукавицы, полушубки, платки, нитки и деньги, часто последние; узнал, что поехали освобождать братьев борцы за сие святое дело; узнал Черняева, имя которого, как героя, пронеслось по всей святой Руси. Многие из крестьян хотели было ехать сюда, но не знали, как за это дело взяться.

У раненого опять глаза наполнились слезами, и он начал креститься. Взгляд его выражал благодарность Богу!.. Я видел перед собою человека в полном смысле славянофила, приехавшего пожертвовать собою за славянскую идею!

В комнату вошла лет двадцати пяти смуглая девушка, довольно порядочно одетая, с крупными чертами лица.

–Это сестра милосердия, черногорка Милена, – сказал он мне. –

Аэто наш русский священник! – обратился он к ней.

Мы поклонились друг другу.

–Что это я вижу? – сказала она Постельникову. – Вам хуже?

–Нет! напротив, я много лучше себя чувствую!

–Вы узнали, может, что у вас дома на Руси что неблагополучно? – у вас на очах слезы.

–Это слезы радости, Милена! На святой Руси все благополучно, и дело святое идет и ширится в самом корне на Руси!

Вошел высокий, бравый офицер. Постельников ему отрекомендовал меня; тот поклонился и сказал: «покорный слуга, поручик Малаховский, из западных губерний, но руки подать вам не могу, ходить хожу, а почти без рук: глупая ослабевшая пуля раздробила мне лопатку, от которой рикошетом ударила в другую лопатку, и оттуда под кожей прошла до крестца, где и засела; одним словом, – написала какую-то турецкую букву на моей русской спине и точку поставила!»

196

–Господин попе! – сказал Петко, – сядь на воз, а то кони сат едут

уДелиград!

Как ни желательно было мне побеседовать с ранеными героями, но нужно было ехать, и я простился. Проходя через залу гостиницы, я увидел человек пять молодых сербов, беспечно играющих на бильярде. Какой контраст представляли они собою с русскими ранеными офицерами! Смотря на них, никто бы не сказал, что мы находимся в 60 верстах от поля битвы, и что эти люди принадлежат к народу, ведущему в эту минуту борьбу за святую свободу. Петко, мальчик, провожавший меня, должно быть, подметил мое впечатление и, когда я садился в тележку, сказал мне: «Это цинцари163! Я правый серб, и он правый серб», – и он указал на нашего возницу. Грек уже сидел на своем месте.

К вечеру мы приехали в Чуприю164; это небольшой городок с населением, не превышающим 1000 человек. Чуприя расположена на правом берегу Моравы, через которую здесь устроен хороший мост. Морава река небольшая, ширины она не более как сажен 40; местами она очень глубокая, а местами мелка до того, что можно вброд переехать. В Чуприи мы не останавливались, а поехали прямо в Парачин, до которого осталось только верст 6, не более. За Чуприей видны были довольно сильные укрепления, волчьи канавы, засеки, завалы и проч. Когда мы из Чуприи выехали, уже начинало смеркаться, а когда приехали в Парачин, то сделалось до того темно, что с телеги нам не видать было даже лошадей, которые нас везли. Ночь была настоящая осенняя, с дождем и грязью. Тесные улицы были полны народу, который шлепал по грязи и туда и сюда; кое у кого в руках виднелись фонари; шум, говор и беганье – все это ясно свидетельствовало, что город близко от военных действий, и должно быть везде все занято, и трудно найти себе какой-нибудь приют. Наконец, мы въехали в толпу до того густую и большую, что далее нам невозможно было продолжать путь; и мы остановились. Слышу в толпе чистый русский говор.

–До строю ли тут! А он говорит: так шеренгами и идите!

–Батманов! – крикнул еще кто-то.

–Здесь! – отозвался почти около меня голос Батманова. Услыхав голос Батманова, я был очень рад, потому что грек, в об-

ществе которого я проехал 130 верст, надоел уж мне порядочно.

–Фельдфебель и кавалер Батманов, поди сюда! – крикнул я.

–Слушаюсь-с! – сказал он и подошел к телеге, не зная, кто зовет его.

–Узнаешь, кто с тобой говорит?

–Не могу знать-с! Темь какая! Позвольте! – и он кривой свой глаз приставил почти к самому лицу моему; от Батманова сильно пахло водкой.

197

–Э! Да ты, видно, хватил порядком!

–Никак нет-с, ваше благородие, выпил немного, да что!.. Одна вода! Меня не обманешь, – настоящая водка в горле жжет, а ежели в ней есть вода, так она не жжется, а дерет, а которую сейчас пил, так все горло выела! Куда изволите проезжать? – спросил он тихо, видимо, желая узнать по голосу, кто с ним говорит.

–Ты лучше скажи: где это вы до сих пор были? Ведь ныне 8 число,

авы вышли четвертого утром из Белграда!

–Точно так-с! Пятый день в дороге, – шли вольготно, больших переходов не делали; такое распоряжение было от офицеров. Да это вы, батюшка! Узнал-с, а это господин поручик, должно, Волков? – спросил он, указывая на грека.

–Здравия желаем, ваше благородие! – рявкнул Батманов у самого носа грека. Тот вскочил и забормотал по-гречески. Батманов отшатнулся. Жаль, что за темнотою нельзя было видеть его физиономии, а я думаю – она интересна была в эту минуту.

–Это грек! – сказал я ему.

–Я вижу-с, что это не нашего калиберу165!

–Что, дорогою вам хорошо было?

–Хорошо! Вещи на подводах везли; в Чупровой нам дали ружья – и знатные ружья! с казенной части заряжаются и полновесные, как быть, фунтов эдак от двенадцати.

–Кто ведет партию?

–Федоровский, штаб-ротмистр, тот самый, который не велел нам кричать ура, когда мы подъезжали к Белграду. Вот он идет.

–А когда вы приехали? – крикнул мне Федоровский, – у вас наверно квартиры нет? Пожалуйте ко мне! Батманов, проводи! А я сейчас приду!

Батманов взял мои чемоданы, и я простился с греком. Вошли в номер с тремя кроватями: на одной кровати лежал громадного роста раненый сербский офицер с перевязанной рукой. Когда я вошел, он встал. Мы поклонились друг другу, затем я стал приготовлять чай. Через полчаса пришел Федоровский.

–Насилу управился, – сказал он. – Завтра в Делиграде будем! 30 верст до него, говорят.

–А это кто? – спросил он, – указывая на серба.

–Я офицер, кавалерист! – сказал раненый. Они пожали друг другу руки.

–Вы ранены? – вскричал Федоровский. – Где?.. Когда?.. У меня есть все инструменты! Я немного доктор; позвольте осмотреть рану.

Но серб отказался от всякого осмотра.

–Я упал с лошади, – сказал раненый, – на всем ходу; лошадь убегла, и я руку вывихнул; третья неделя идет, а я не могу действовать!

198

–Вы должно быть, недавно в кавалерии?

–Пятый год!

–Помилуйте! – вскричал Федоровский, – какой же вы кавалерист, коли вы упали с лошади на ходу и лошадь убегла… да и что это за рана – пустой вывих!

Серб опешил и замолчал.

Я было попробовал вывезти раненого серба из неприятного положения, но Федоровский был неумолим. «Гм… Кавалерист! – говорил Федоровский, – вот вчера и ныне, так битвы были! Как ведь я говорил, что нужно спешить, так вот и опоздаем! Завтра придем – и перемирие как раз заключат, а поспеем, так в битву прямо». Лицо его выражало такое удовольствие и радость, как будто он ехал на праздник.

Ион начал вспоминать о походах и битвах своего уланского полка с янычарами в 1853–1854 гг. Я уж засыпал, а он все кричал: «Уж и задали мы им тогда жару!»

Рано утром вся партия выстроилась в ряды на улице. Солнце взошло и небо прояснилось, но ветер дул довольно резкий и холодный. Я хотел хлопотать о подводе, но знакомец грек уже достал подводу, и мы с ним опять поехали в Делиград.

Парачин – тоже небольшой город и весь тоже состоит из больниц. Города в Сербии не велики и важнейшие по населению и более известные могут быть поставлены в следующем порядке: Белград (18 000 человек), Шабац (10 000 человек), Смедерево (6000 человек), Пожаревац (6000 человек), Парачин (5000 человек), Алексинац (около 5000 человек), Крушевац, прежняя столица Сербии (4000 человек) весьма древний город, а прочие города еще менее этих.

Мы проехали не более 10 верст, как нам стали попадаться по дороге идущие пешком раненые солдаты. Оказалось, что они ранены на рассвете этого же дня – 9 октября, и битва идет сильная. На половине пути от Парачина до Делиграда, в местечке Иованце мы остановились кормить лошадей, так как свежих лошадей не могли добиться. Подобно далеким раскатам грома, доносилась до нас пушечная пальба со стороны Делиграда. Когда я услыхал канонаду, то сердце забилось во мне так, как еще никогда, кажется, не билось! Через два часа

яувижу воочию битву, картинами которой мое воображение полно было. По-видимому, и грек, когда его уха коснулся гром выстрелов, тоже почувствовал, что и я. «О! карашо! – вскричал он, – марш»…

Ичерез минуту мы уже гнали лошадей по дороге к Делиграду. Стада овец, свиней, фуры с сеном, с печеными хлебами, отряд сол-

дат, – все это двигалось по направлению к Делиграду, а оттуда по дороге тянулись вереницы раненых солдат с перевязанными руками; их

199

было, по крайней мере, 500 человек, идущих только пешком, а с более тяжелыми ранами ехали на быках.

–Что, идет битва?

–Идет сильная на всех позициях; турки на Кревет идут.

–Нет ли между вами кого из русских? – Серб указал на закрытую со всех сторон повозку, подъезжавшую к нам. – Так един есть! –

Яостановил повозку.

–В этой повозке есть раненый русский?

–Есть! – ответил мне голос из повозки, – дайте мне, пожалуйста, спичек и достаньте из кармана папиросы; сам не могу! Кричал, кричал этому вахлаку – ничего не понимает или не хочет! Да переверните меня: я бок отлежал; сказали, что три версты проедешь – в Рошане в больницу ляжешь, а там полно набито – и теперь вот трясусь; а у меня вот ныне на левой руке часов в 9 утра палец отбила пуля, а потом и правую выше локтя пролетела, а потом еще упал на пенек, да теперь вот и болит все!

Я сделал ему все, что он просил.

–Благодарю вас! теперь хорошо!

–Вы откуда будите?

–Я из Харькова солдат! Я в Севастополе уж был ранен: знаю это! Недельки через две поправлюсь, Бог даст!

В это время быки было дернули в путь.

–Стой! Невежа! – закричал раненый, – погоди! А то я тебе такого тумака сотворю, русского… что во век не забудешь!

Но едва ли он мог сам и руку поднять, не то что тумака творить, потому что весь был забинтован.

Мы поехали дальше. На одной вершине показался дым, затем, немного погодя, грянул выстрел; стала слышна частая ружейная пальба, а пушки где-то и далеко, и близко постоянно рокотали.

–Вон! турский лагерь! – сказал возница. Но я ничего не видел, кроме дыма, застилавшего вершины холмов.

–Где же Делиград?

–Вон Делиград! – и он указал на два каменные дома, видневшиеся довольно близко в долине; около этих домов, какими-то кучами лепились шалаши и маленькие две-три деревянные постройки; недалеко от главного дома виднелся зеленый холстовый шатер.

–Это русская церковь!

Народу виднелось много и по долине, и около домов.

–Где же битва идет?

–Там за Моравою, за горою: сат конский (семь верст) буде. Народ суетился и туда и сюда около кафан – лавчонок, которые

помещались на открытом почти воздухе под дождем; кто скакал во

200