Автобиография. История моей жизни и убеждений

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

гресса. Его умственное движение вперед, осо# бенно когда мне некоторое время не приходи# лось с ним встречаться, напоминало мне слова Гёте о Шиллере: «Er hatte eine fürchterliche Vortschreitung». Мы с ним вступили в жизнь с двух противоположных полюсов, но простран# ство, разделявшее нас, постоянно уменьша# лось. Если я сделал несколько шагов к некото# рым из его мнений, то и он в течение своей кратковременной жизни не переставал при# ближаться понемногу к моим воззрениям; и если бы он продолжал жить и пользоваться до# статочным здоровьем для постоянной работы над самим собою, то нельзя знать, до каких пределов могло бы дойти его добровольное сближение с моими взглядами.

С 1829 года я удалился из нашего общества. Мне наскучили эти обсуждения, и я отдался всецело своим обыкновенным занятиям и раз# мышлениям без обязательного оглашения этих результатов внутренней работы. Я видел, что здание, возведенное моими прежними заучен# ными убеждениями, во многих местах дало трещины. Я никогда не давал ему совсем об# рушиться и постоянно старался восстановить. Во все время моего кризиса я никогда не оста# вался, даже на самое незначительное время, со

191

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

смутными и колеблющимися мнениями. Как скоро я усваивал новую идею, то не давал себе покоя, пока не определял ее отношения к сво# им прежним мнениям, пока не узнавал с точ# ностью, до какой степени она находится с ни# ми в согласии. Умственная борьба, которую мне так часто приходилось выдерживать при защите идей Бентама и моего отца о теории правительства, и знакомство с учением других политических школ значительно уяснили мне то явление, почему эта доктрина, имевшая притязание быть всеобщей, должна была бы предусмотреть многое и не предусмотрела. Но я не считал это недостатком в теории, а пола# гал, что на практике необходимо сделать по# правки. Я чувствовал, что политика не могла быть наукой чисто опытной и что обвинение теории бентамистов в том, что она была толь# ко теория, основанная на общих рассуждени# ях а priopi, в силу рассудка, а не на опытном методе Бэкона, доказывало полнейшее незна# комство с принципами Бэкона и с необходи# мыми условиями экспериментального иссле# дования. В таком настроении я был, когда в «Эдинбургском обозрении» появилась знаме# нитая критическая статья Маколея против «Очерка правительственной системы» моего

192

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

отца. Эта статья навела меня на разные раз# мышления. Я видел, что Маколей плохо пони# мал логику политики, что он держался систе# мы, которая эмпирическим путем излагает по# литические явления, восставая против применения философского метода. Я пони# мал, что в физической науке тот метод, кото# рый употреблял Маколей, заставил бы его, мо# жет быть, признать Кеплера, но отвергнуть Ньютона и Лапласа. Однако я не мог не почув# ствовать, что, несмотря на несдержанность его тона (ошибка, в которой автор впоследствии принес публичное покаяние), многое в его критике убеждений моего отца было справед# ливо. Я сознавал, что посылки моего отца бы# ли действительно слишком узки и что они за# ключали в себе только малое количество об# щих принципов, которые в политике производят важные последствия. Тождество интересов между правительством и обще# ством, какое бы значение ему ни придавали с практической точки зрения, не является един# ственною основою того, от чего зависит хоро# шее управление; вместе с тем такое тождество интересов не может быть достигнуто просты# ми условиями избирательного права. Я ни# сколько не был удовлетворен возражением от#

193

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

ца на критику Маколея. Он не сказал ничего, что надо было сказать, по моему убеждению, говоря: «Я не писал научного исследования о политике, а защищал только парламентскую реформу». Он обвинил Маколея в том, что тот нерационально нападает на разум и этим до# ставляет пример, как нельзя более подходя# щий к афоризму Гоббса: когда разум против человека, то и человек против разума. Это мне подало мысль, что действительно во мнениях моего отца относительно применения фило# софского метода в политике скрывается более глубокая ошибка, чем я предполагал сначала, но я долго не мог уяснить себе, где именно кроется это заблуждение. Наконец наступило то время, когда я понял это благодаря моим за# нятиям в других отраслях науки. В начале 1830 года я начал набрасывать на бумаге свои мысли о логике (особенно о различии между терминами и содержанием предложений), ко# торые были внушены и отчасти выработаны мною во время вышеупомянутых утренних прогулок. Предохранив эти мысли от исчезно# вения, я углубился в другие сферы этой обла# сти, чтобы испытать, не могу ли я сделать бо# лее, чтобы осветить теорию логики вообще. Я прежде всего приступил к проблеме индук#

194

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

ции, отложив рассмотрение вопроса о заклю# чении, полагая, что сначала необходимо уста# новить посылки, а потом уже извлекать из них следствия. Индукция — это в сущности про# цесс нахождения причин известных послед# ствий, и, стараясь вникнуть в применение это# го метода к естественным наукам, я скоро уви# дел, что путем обобщения частных случаев мы поднимаемся к определению причин, рассма# триваемых отдельно, и потом уже делаем за# ключение, нисходя от этих отдельных причин к определению следствий тех же причин в их соединении. Я спрашивал себя, в чем состоит конечный анализ такого дедуктивного метода, так как общая теория силлогизма, очевидно, не проливает никакого света на этот вопрос.

Привыкнув, по примеру Гоббса и моего от# ца, изучать абстрактные принципы с помощью самых лучших известных мне конкретных примеров, я остановился на том, что закон со# единения сил в динамике представляет самый лучший пример того логического метода, ко# торый подлежит моему изучению. Разбирая процесс при применении закона соединения сил, я нашел, что ум делает простое сложение. Он прибавляет отдельное следствие одной си# лы к отдельному следствию другой и сумму их

195

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

принимает как выражение общего следствия. Но правильный ли этот процесс? Да, в дина# мике и во всех отраслях физики, которые под# чинены математике, и нет в других случаях, например в химии. Я вспомнил тогда, что на нечто подобное указывалось как на различие между химическими и механическими явле# ниями в предисловии к любимой книге моего детства — «Системе Химии» Томсона. Это раз# личие сразу осветило то затруднение, которое охватывало меня в области политической фи# лософии. Я наконец увидал, что эта наука мо# жет быть или дедуктивной, или эксперимен# тальной, смотря по тому, составляют или нет следствия причин в их совокупности сумму следствий, производимых теми же самыми причинами отдельно одна от другой. Отсюда вытекало, что политика по необходимости яв# ляется дедуктивной наукой. Я видел теперь, что Маколей и мой отец были оба не правы: Маколей — потому что он уподобил политиче# ский философский метод чисто эксперимен# тальному химическому, а мой отец, хотя он и правильно избрал дедуктивный метод, однако также сделал ошибку, приняв за пример де# дукции не метод дедуктивных отраслей есте# ственных наук, соответствующий политиче#

196

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

ским наукам, а метод чистой геометрии, кото# рый к ним неприменим; на самом деле геометрия, не будучи наукою причин, не тре# бует и не допускает какого бы то ни было сло# жения действий. Я набросал, таким образом, основания наиболее важных глав логики нрав# ственных наук, которую я издал впоследствии, и мое новое положение относительно моего прежнего воззрения на политику окончатель# но определилось.

Если меня спросят, какою системою фило# софии я заменил ту, которую оставил, то я от# вечу, что ничем не заменил ее; я убедился в том, что истинная система гораздо сложнее и многостороннее того, что я когда#либо вообра# жал, и что ее назначение — представить ряд не образцовых учреждений, но принципов, из ко# торых можно было бы вывести те учреждения, которые соответствовали бы данным обстоя# тельствам. Влияние европейских, т. е. конти# нентальных, идей стало ясно сказываться на мне. Оно достигало до меня со всех сторон, и из сочинений Кольриджа, которые я стал чи# тать с интересом до перемены, происшедшей в моих убеждениях, и из бесед с другими по# следователями Кольриджа, наконец, из чтения Гёте и статей Карлейля в «Эдинбургском обо#

197

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

зрении» и в «Foreign Review». В течение долго# го времени я не находил ничего хорошего в этих журналах, а мой отец всегда видел в них только безумные рапсодии. Из этих источни# ков, равно как и из французской литературы того времени, я почерпнул идеи, которые бы# ли следствием переворота в убеждениях евро# пейских мыслителей, особенно во Франции. Отсюда я увидал, что человеческий ум подчи# няется известному порядку возможного для него прогресса, причем некоторые явления должны предшествовать другим; и этот поря# док может быть изменен, без сомнения, прави# тельствами и общественными преобразовате# лями только до известной степени, но не без# гранично. Я узнал, что все вопросы, касавшиеся политических учреждений, отно# сительны и небезусловны и что различные степени человеческого прогресса не только обусловливают в данное время, но и всегда бу# дут обусловливать различные учреждения; правительство находится в руках или перехо# дит в руки могущественнейшей силы в обще# стве, и деятельность этой силы не зависит от учреждений, а, напротив, учреждения зависят от нее; что всякая теория или философия по# литики предполагает предыдущую теорию че#

198

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

ловеческого прогресса, и то же самое можно сказать о философии истории. Все эти воззре# ния, справедливые по существу, поддержива# лись в преувеличенной и резкой форме теми мыслителями, с которыми я обыкновенно рас# суждал об этих вопросах; они, как всегда бы# вает во время реакции, не знали и половины тех истин, которые исповедовали философы XVIII столетия. Хотя я одно время относился с небольшим уважением к этому великому веку, но я никогда не принимал участия в реакции. Мне постоянно приходило на ум, что борьба, возгоревшаяся между XIX и XVIII столетиями, походила на спор, в котором шел вопрос о цве# те щита, одна сторона которого была белая, другая — черная; я постоянно удивлялся сле# пой ярости, с какой противники бросались друг на друга. Я применял к ним, также и к Кольриджу многие изречения самого Кольрид# жа о полуистинах, и девиз Гёте: «Смотреть на явления со всех сторон» — был одним из прин# ципов, которые я наиболее был расположен взять за правило для себя в ту эпоху.

Писателями, более, чем все остальные, за# ставившими меня заметить перемену, проис# шедшую в моих политических доктринах, бы# ли последователи французской школы Сен#

199

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

Симона. В 1829 и 1830 годах я познакомился с некоторыми из их сочинений. Они в то время только что начинали свои работы и не превра# щали еще свою философию в религию, а так# же не организовали своей системы социоло# гии. Они только что начинали свое нападение против принципа наследственной собственно# сти. Я не был нисколько расположен следовать их теориям, особенно в такой крайней степе# ни, но я был крайне поражен тем сцеплением идей, которое прежде всего мне бросилось в глаза в их теории естественного порядка чело# веческого прогресса. Я в особенности удивил# ся их разделению истории на органические и критические периоды. Во время органических периодов, говорили они, человечество призна# ет с непоколебимым убеждением какую# нибудь систему положительных верований, распространяющуюся на все действия и за# ключающую в себе большее или меньшее ко# личество истин, соответственно потребностям человечества. Под влиянием этих верований люди двигаются вперед по пути указанного им прогресса; наконец они выходят из определен# ных границ, и тогда наступает период крити# ки и отрицания, в которой человечество теря# ет свои старые убеждения, не приобретая но#

200