Автобиография. История моей жизни и убеждений

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

отец. По нелепому преувеличению некоторые утверждали, что наше общество (или, скорее, какой#то призрак, поставленный на его место) образует «школу». Некоторые из нас действи# тельно одно время надеялись составить школу. Мы взяли себе образцом французских филосо# фов XVIII столетия, надеясь достигнуть таких же результатов. Ни один член нашего союза, как я уже сказал, не шел далее меня в стремле# нии удовлетворить этому юношескому често# любию; я мог бы доказать это, приведя много примеров, если бы на это стоило терять место и время.

Все это, собственно говоря, представляет только внешнюю сторону нашей жизни или, по крайней мере, интеллектуальную часть этой стороны, и, пожалуй, даже исключитель# но последнюю. Если же я попытаюсь проник# нуть глубже и дать некоторое указание на то, чем мы были как люди, то я прошу читателей не забывать, что я имею в виду только самого себя, единственную личность, о которой я мо# гу говорить вполне сознательно; кроме того, я не думаю, чтобы составленное мною описание кого#либо из товарищей соответствовало бы оригиналу — по крайней мере, без многочис# ленных и очень важных поправок.

131

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

Часто говорят, что бентамист не что иное, как простая рассуждающая машина; это опре# деление в очень малой степени соответствует большинству тех, которым дают такое назва# ние, но относительно меня в течение двух или трех лет оно не было вполне несправедливо. Это название можно было, вероятно, приме# нить и к каждому молодому человеку, вступа# ющему на жизненный путь, для которого обыкновенные предметы человеческих жела# ний должны в большей или меньшей степени иметь привлекательность новизны. Нет ничего необыкновенного в этом факте. Можно ли бы# ло требовать от молодого человека моих лет, чтобы он был более разносторонен, чем каким был я. Честолюбием и желанием совершить что#либо из ряда вон выходящее я отличался в высшей степени; усердие к тому, что я считал благом человечества, было моим наиболее глу# боким чувством, оно смешивалось с другими чувствами и придавало им известный оттенок. Но в эти годы мое усердие распространялось только на умозрительные мнения. Оно не основывалось на искреннем сочувствии или на симпатии к человечеству, хотя эти достоин# ства занимали подобающее место в моих нрав# ственных понятиях, но они нисколько не со#

132

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

провождались живым энтузиазмом, присущим благородному идеалу; однако я был очень склонен в воображении испытывать это чув# ство, но в то же время я был лишен того, что составляет его естественную пищу, т. е. поэти# ческой культуры, тогда как я был воспитан по# лемикою, т. е. чистой логикою и анализом. Прибавьте к этому, что воспитание отца стре# милось к тому, чтобы унизить значение чув# ства. Это не оттого, чтобы он сам был холод# ным или бесчувственным человеком; скорее наоборот — он полагал, что не стоило зани# маться чувством, которого вполне достаточно у каждого человека, если только мы будем об# ращать серьезное внимание на наши поступ# ки. Он восставал против того, что в этике и в философии так часто пользуются чувством как последним доводом, что к нему прибегают для оправдания поступков, тогда как оно долж# но само искать оправдания; он с неудоволь# ствием замечал, что поступки, которые произ# водят отрицательное действие на благо людей, ставятся на практике под защиту чувства; он отказывался приписывать чувству какое#либо значение в оценке людей или их действий.

Кроме этой антипатии отца к чувству, ока# завшей влияние на меня и на других, мы по#

133

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

стоянно видели, что все важнейшие мнения, нам наиболее дорогие, всегда оспаривались на# шими противниками с точки зрения чувства. Принцип полезности считался холодным рас# четом, политическая экономия выставлялась бесчеловечием, осуществленным на деле, а доктрину Мальтуса об уменьшении народона# селения рассматривали как теорию, противо# речащую естественным человеческим чув# ствам. В ответ мы употребляли выражения: «сентиментальность», «общие места», «пустые обобщения» — как презрительные термины. Без сомнения, в большинстве случаев мы были правы, но в результате развитие чувства (за ис# ключением чувства общественного или лично# го долга) не пользовалось среди нас уважени# ем и не занимало много места в наших мыс# лях, особенно в моих. Всего чаще думали мы о том, чтобы изменить мнения людей и заста# вить их верить только в очевидность, а также и сознать их истинные интересы. Сознавая вполне высокое достоинство бескорыстия и любви к справедливости, мы ожидали возрож# дения человечества не от какой#нибудь непо# средственной деятельности чувств, а от влия# ния умственного развития, которое дает над# лежащее направление эгоистическим чувствам

134

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

человека. Хотя, конечно, это влияние чрезвы# чайно важно как средство к улучшению в ру# ках людей, одушевленных самыми благород# ными побуждениями, однако никто из бента# мистов или утилитаристов тогдашнего времени не считал его до сих пор главным фактором прогрессивного улучшения челове# чества.

Естественным следствием такого отношения в теории и практике к развитию чувств между прочим явилось направление, которое не по# зволяло нам оценить по достоинству поэзию и вообще воображение как элементы человече# ской природы. По общему мнению, бентамист был врагом поэзии; это обвинение отчасти справедливо относительно самого Бентама — он обыкновенно говорил, что «поэзия вносит разлад в область мысли». Но то значение, кото# рое он придавал этой шутке, можно отнести и ко всякой увлекательной речи, ко всякому уве# щанию или наставлению более красноречиво# му, чем арифметическая задача. Статья Бинга# ма в первом номере «Вестминстерского обозре# ния» доставила превосходный предмет тем, которые обвиняли нас во враждебном отноше# нии к поэзии. Для объяснения одного из своих критических взглядов о Муре он сказал: «Мур —

135

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

поэт, следовательно, он не умеет мыслить». В действительности некоторые из нас были боль# шими любителями поэзии, а Бингам сам писал стихи.

Что же касается меня, а также и моего отца, то правильнее было бы сказать, что я вовсе не питал презрения к поэзии, но в теории отно# сился к ней совершенно индифферентно. Чув# ства, которые мне не были по сердцу в поэзии, я не любил и в прозе, а таких было много. Я со# вершенно не признавал места, которое поэзия занимала в воспитании человека, и ее роль в развитии чувств. Но лично я чувствовал при# страстие к некоторым видам поэзии. В ту эпо# ху, когда мой бентамизм носил на себе наибо# лее сектантский характер, мне попался на гла# за «Опыт о человеке» Попа, и, хотя все идеи этого сочинения шли вразрез с моими соб# ственными, я отлично помню, какое могуще# ственное впечатление оно произвело на мой ум. Быть может, в то время другое поэтическое произведение, более возвышенное по мысли, чем это красноречивое рассуждение в стихах, и не произвело бы на меня подобного дей# ствия. Во всяком случае, мне очень редко при# ходилось испытывать такое ощущение. Одна# ко это отношение к поэзии было чисто пассив#

136

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

ным; давно уже я в значительной степени расширил основания моих интеллектуальных убеждений; в естественном развитии моих умственных способностей я подпал под влия# ние самого драгоценного вида поэзии, благо# даря восторженному удивлению к деятельно# сти и характерам героических личностей в истории и философии. То же самое животвор# ное действие, какое испытывали многие бла# годетели человечества при чтении жизнеопи# саний Плутарха, на меня производила харак# теристика Сократа, сделанная Платоном, а из современных биографий — «Жизнь Тюрго», написанная Кондорсе; последнее сочинение способно возбудить самый живой энтузиазм, так как здесь рассказана одна из самых разу# мных и благородных человеческих жизней, и притом описанная одним из разумнейших и благороднейших людей. Геройская доброде# тель этих знаменитых представителей мнений, на стороне которых была вся моя симпатия, производила на меня глубокое впечатление; я постоянно возвращался к ним, как другие к своему излюбленному поэту, когда я испыты# вал потребность перенестись в возвышенную область чувства и мысли. Я должен заметить мимоходом, что эта книга излечила меня от

137

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

всех нелепостей сектантства. Две или три страницы, начинающиеся словами: «Он счи# тал всякую секту безусловно вредной» — и объясняющие, почему Тюрго всегда держался вдали от общества энциклопедистов, глубоко запали в моем уме. Я бросил привычку давать себе и другим прозвище утилитаристов, точно так же как и перестал употреблять местоиме# ние мы или какое#либо другое обозначение со# общества. Одним словом, я перестал играть роль сектатора. Внутренний же дух сектант# ства я носил в себе еще долгое время и отде# лался от него очень медленно.

В конце 1824 или в начале 1825 года Бен# там, получив обратно свои рукописи о «Судеб# ных доказательствах» от Дюмона (сочинение которого «Traité des preuves judiciaries», осно# вывавшееся на них, было окончено и издано), решился напечатать их в оригинале. Ему при# шло на ум поручить мне привести их в поря# док для печатания; точно так же незадолго пе# ред тем были изданы и его «Софизмы» Бинга# мом. Я взялся за это с удовольствием и посвятил на это весь свой досуг в течение го# да, не считая времени, потребовавшегося для чтения корректур пяти больших томов. Бен# там трижды принимался за этот труд с значи#

138

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

тельными перерывами времени, и каждый раз в различной форме, не ссылаясь вовсе на предыдущие труды, причем в двух случаях он довел свою работу почти до конца. Из трех ру# кописей я должен был составить одно целое, принимая за основание позднее оконченную часть и заимствуя из двух других то, что со# всем не вошло в состав третьей. Надо было ис# править некоторые выражения Бентама, непо# нятные, изобилующие вводными предложени# ями и настолько запутанные, что никак нельзя было надеяться, чтобы читатель взял на себя труд вникать в их смысл. Сверх того Бентам очень желал, чтобы я сам пополнил пробелы, сделанные им; для этой цели я прочел сочине# ния, признававшиеся наиболее авторитетны# ми относительно доказательств в английском праве, и комментировал некоторые пункты предписаний закона, которые ускользнули от Бентама. Я отвечал на критические разборы некоторых из его доктрин, помещенные в жур# налах, которые занимались тогда книгою Дю# мона; я прибавил небольшое число дополни# тельных замечаний относительно самых от# влеченных сторон предмета, например относительно теории вероятностей или неве# роятностей. Часть этих издательских приме#

139

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

чаний, посвященная возражениям, была на# писана более решительным тоном, чем то приличествовало мне, молодому и неопытно# му автору, но я никогда не думал выставлять себя на первый план, я был анонимным редак# тором сочинения Бентама и перенял тон авто# ра, полагая, что он совершенно соответствовал его обычной манере. Мое имя как редактора было выставлено на книге только после отпеча# тания, и то по непременному желанию Бента# ма, несмотря на все просьбы с моей стороны.

Время, которое я потратил на эту работу, оказало благодетельное влияние на мое разви# тие. Теория юридических доказательств — од# но из лучших сочинений Бентама по богатству материала. Теория доказательств сама по себе составляет один из самых важных вопросов, разработкой которых он занимался; она мно# гочисленными узами связана с большинством других вопросов, так что в ней изложены мно# гие из его лучших идей. Кроме того, между другими более специальными предметами в сочинении Бентама можно найти самое обсто# ятельное изложение недостатков и пробелов в английском законодательстве того времени; там находился также обстоятельный очерк полного судопроизводства Вестминстерской

140