Автобиография. История моей жизни и убеждений

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

Вот мысли, овладевшие мною во время того мрачного уныния, которое подавляло меня в печальную зиму 1826/27 года. Я не был спосо# бен бросить свои обычные занятия, но выпол# нял их машинально, единственно в силу при# вычки. Я был так приучен к известного рода умственному упражнению, что мог его испол# нять, не питая к нему никакого интереса. Я да# же составил и произнес несколько речей в на# шем обществе. Имели ли они успех и в какой степени, я, право, не знаю. В течение четырех лет, когда я принимал участие в заседаниях общества, я единственно не помню, что проис# ходило в этом году. Я часто припоминал два стиха Кольриджа, у которого я находил верное изображение моего тогдашнего настроения; со стихами этими я познакомился в более позд# ний период моего умственного разлада.

Work without hope draws nectar in a sieve; And hope without an object cannot live1.

По всей вероятности, мое бедствие вовсе не было таким исключительным, как я вообра# жал, и я не сомневаюсь, что многие другие пе#

1 Работать без надежды — это значит лить нектар в сито, а надежда без цели не может существовать.

171

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

реживали подобные умственные кризисы. Но по свойству моего воспитания этот кризис по# лучил специальный оттенок. Я часто спраши# вал себя, могу ли и обязан ли я продолжать жить, когда моя жизнь должна пройти в таком отчаянии. Невозможно, отвечал я сам себе, чтобы я мог выдержать больше года. Однако, прежде чем прошла половина этого срока, луч солнца блеснул сквозь мрак, окружающий ме# ня. Я прочел случайно мемуары Мармонтеля и остановился на том месте, где он рассказы# вает о смерти своего отца, о скорби семьи и о внезапной решимости, с какою он, еще ребе# нок, почувствовал и дал понять своим родным, что он отныне будет для них всем и заменит отца, которого они лишились. Живая картина этой сцены прошла передо мною, я был тро# нут до слез. С этого времени тяжесть, обреме# нявшая меня, стала легче. Страшная мысль, что всякое чувство заглохло во мне, исчезла. Я снова нашел надежду и не был уже бесчувстве# нен подобно камню или дереву. Во мне еще сохранилась частица того огня, который при# дает достоинство характеру и является зало# гом счастья. Освободившись от постоянного сознания непоправимости моего несчастия, я мало#помалу стал убеждаться, что обыкновен#

172

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

ные явления жизни способны еще доставлять мне наслаждение, может быть, не слишком живое, но по крайней мере достаточное, чтобы удовлетворить меня; я не оставался равнодуш# ным к сиянию солнца, находил прелесть в чте# нии, в разговорах, в интересе к общественным делам. Моя деятельность на пользу общего блага и распространение своих мнений стали доставлять мне некоторое, хотя и слабое, удо# вольствие. Облако печали понемногу рассеи# валось, и я снова начал наслаждаться жизнью. Впоследствии несколько раз повторялись по# добные припадки, между прочим, один про# должался несколько месяцев, но никогда я не был в таком мучительном положении, как в первый раз.

Мои впечатления этого периода оставили глубокий след на моих убеждениях и на моем характере. Во#первых, мои понятия о жизни, какие мною руководили до той поры, совер# шенно изменились; они во многих пунктах по# ходили на антисознательную теорию Карлей# ля, направленную против расслабляющего влияния самонаблюдения. Я никогда не сомне# вался в правильности своего наблюдения, что счастье есть пробный камень всех жизненных правил, а вместе с тем и цель жизни. Но теперь

173

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

я стал думать, что единственное средство до# стигнуть этой цели — это поставить ее на вто# рой план, а не делать из нее непосредственной цели существования. Только те счастливы, ду# мал я, которые ставят себе задачею в жизни какой#либо иной предмет, а не личное счастье, например счастье других, благоденствие чело# вечества, а также всякое дело, всякое исследо# вание, которое они преследуют не как сред# ство, но как идеальную цель. Таким образом, стремясь к чему#нибудь другому, они находят счастье, так сказать, на пути. По моей новой теории, в жизни достаточно удовольствий для того, чтобы сделать ее привлекательной, если только мы берем их мимоходом, а не делаем из них главной задачи существования. Попро# буйте сделать из них главную цель в жизни, и вы сразу найдете их недостаточными. Они не могут выдержать строгой критики. Спросите у себя, счастливы ли вы, и вы тотчас перестане# те быть довольны. Чтобы стать счастливым, есть только одно средство, которое состоит в том, чтобы избирать целью жизни не счастье, но какой#либо посторонний путь, ведущий к счастью. Если ваш ум, ваша способность к анализу, ваше сознание будут поглощены эти# ми поисками, вы будете счастливы, вдыхая в

174

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

себя счастье вместе с воздухом, не замечая его, не думая о нем и не анализируя. Эта теория сделалась теперь основанием моей жизненной философии, и я считаю ее до сих пор наибо# лее пригодною для людей, обладающих уме# ренной чувствительностью и такой же умерен# ной способностью к наслаждению, т. е. для большинства человечества.

Другая важная перемена в моих убеждени# ях в эту эпоху заключалась в том, что я впер# вые отвел внутренней культуре индивидуаль# ного человека подобающее место среди глав# ных условий счастья. Я перестал придавать почти исключительную важность расположе# нию внешних обстоятельств и воспитанию че# ловека для умозрительной и практической де# ятельности.

Я из опыта увидал, что пассивные чувства требуют такого же развития, как и активные, и что они нуждаются не только в питании и укреплении их, но и в руководстве ими. Я ни на минуту не потерял из виду и не пренебрег ни одной долей истины, какую я прежде заме# тил. Я не отринул интеллектуальной культуры и не перестал считать способность и практику анализа основными условиями развития как отдельных людей, так и целого общества. Но я

175

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

понимал, что некоторые следствия анализа требуют исправления и добавления в развитии

идругих способностей. Развитие чувства сде# лалось одним из главных пунктов моей нрав# ственной и философской теории. Мои мысли

ичувства стали все более и более стремиться к тому, что могло служить орудием для этого развития. Я начал находить смысл в том, что читал или слышал относительно влияния поэ# зии и искусства на воспитание человека. Но прошло еще несколько времени, прежде чем я дошел до этого сознания по личному опыту. Из всех искусств, влияющих на воображение, я с детства находил удовольствие только в му# зыке. Самое драгоценное свойство этого ис# кусства, в чем оно, по всей вероятности, пре# восходит все остальные, это способность воз# буждать энтузиазм, возводя до преобладания возвышенные чувства, которые уже присущи характеру, и придавая им пылкость, может быть скоропроходящую в их проявлениях, но поддерживающую эти чувства во всякое вре# мя. Я часто испытывал на себе такое действие музыки, но, как и все ощущения, доставляв# шие мне удовольствие, она перестала влиять но меня в мрачный период моей жизни. Я мно# го раз искал в ней утешения и не находил его.

176

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

Когда же начался кризис и мое выздоровление окончательно выяснилось, музыка оказала мне значительную помощь, но только в менее воз# вышенной форме. В это время я в первый раз услыхал «Оберона» Вебера, и крайнее удоволь# ствие, которое доставили мне эти прелестные мелодии, оказало на меня благотворное влия# ние, показав мне, что существует источник на# слаждений, к каким я был так же чувствите# лен, как и прежде.

Однако это благотворное влияние в значи# тельной степени уменьшалось мыслью, что наслаждение, доставляемое музыкой (что справедливо, если дело идет об удовольствии, получаемом от одной мелодии), пропадает по мере привыкания и требует постоянного об# новления через известные промежутки време# ни или поддержания интереса новыми мело# диями. О моем положении и умственном на# строении в ту эпоху моей жизни можно судить уже по следующему факту, крайне меня оза# бочивавшему: меня серьезно мучила мысль, что музыкальные сочетания могли истощить# ся. Октава состоит только из пяти тонов и двух полутонов, которые могут образовать между собой только ограниченное число сочетаний, а среди последних очень малое количество

177

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

приятных. Большинство из них, мне кажется, уже найдены, и нельзя ожидать бесконечного ряда Моцартов и Веберов, которые постоянно создавали бы все новые сочетания, поражаю# щие несравненным богатством своих краси# вых музыкальных эффектов. Может быть, ска# жут, что такая заботливость, причинявшая мне действительную тоску, сильно походила на муки философов Лапуты, боявшихся, чтобы солнце не израсходовало своей теплоты. Одна# ко это беспокойство вытекало из наилучших сторон моего характера и было единственной интересной чертой в моем странном положе# нии. Хотя мое уныние имело свое основание, но его нельзя не назвать эгоизмом. Оно проис# ходило от разрушения возведенного мною зда# ния моего личного счастья, хотя судьба чело# вечества никогда не переставала интересовать меня. Я чувствовал, что то, чего недоставало мне лично, недоставало и всему человечеству, что вопрос заключается в том, перестанут ли удовольствия жизни быть удовольствиями, когда исчезнут борьба и лишения благодаря преобразованию общества и правления и бла# годаря тому, что каждый член общества сдела# ется свободным и будет обладать материаль# ным довольством. Я чувствовал, что если не

178

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

найду другой, более утешительной надежды на общее счастье, то мое отчаяние будет длить# ся вечно; но, напротив, если бы я заметил какой#либо другой исход, то стал бы смотреть на мир с удовольствием, вполне довольствуясь (для себя лично) той частью благополучия, ко# торая выпала на мою долю.

Такое состояние моих мыслей и чувств в достаточной мере выясняет, почему оказало на меня такое влияние чтение Вордсворта, с которым я впервые познакомился в это время, осенью 1828 года. Я взялся за его поэмы из лю# бопытства, я не ожидал найти в них никакого облегчения, хотя уже прибегал к поэзии с этой надеждой. В самый мрачный период моего уныния я прочел с начала до конца Байрона, тогда совершенно нового для меня поэта, же# лая испытать, не возбудит ли во мне какого# либо ощущения этот писатель, считавшийся особенным мастером в изображении пламен# ных чувств. Как и можно было ожидать, я не извлек никакой пользы из этого чтения, на# против, настроение поэта слишком соответ# ствовало моему собственному. Его жалобы ды# шали тоской человека, исчерпавшего все жиз# ненные удовольствия, который, по#видимому, полагал, что жизнь для всех, кто пользуется ее

179

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

благами, неминуемо должна привести к тому гнетущему состоянию духа, в каком я тогда на# ходился. Его Чайльд Гарольд, его Манфред из# немогали под тем же бременем, как и я. И я не был в таком настроении, чтобы искать утеше# ния в пламенной чувственной страсти Гяура или в мрачной меланхолии Лары. Но насколь# ко Байрон не соответствовал моему положе# нию, настолько Вордсворт являлся именно та# ким поэтом, какого мне было нужно. Года два или три перед этим я прочел его «Excursion», но не нашел в ней ничего особенного; вероят# но, если бы я прочел и все произведения Вор# дсворта в ту эпоху, то не вынес бы о них хоро# шего суждения. Но в том особенном положе# нии, в каком я находился, его поэмы в издании 1815 года, где почти не было прибавлено ниче# го замечательного, оказались именно тем, в чем особенно нуждались в то время мои ум# ственные потребности.

Во#первых, эти поэмы живо затрагивали одно из чувств, служивших для меня источни# ком самого большого удовольствия, а именно любовь к деревне и природе, которой я обязан большею частью своих жизненных наслажде# ний и которая еще недавно доставила мне об# легчение в одном из моих припадков уныния.

180