Автобиография. История моей жизни и убеждений

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

Влияние, оказываемое на меня деревенскими красотами, может отчасти объяснить то на# слаждение, с каким я читал стихотворения Вордсворта, тем более что у этого поэта боль# шая часть сцен происходит в горных странах, а после моего путешествия по Пиренеям горы остались в моих глазах идеалом красоты при# роды. Вордсворт никогда бы не имел на меня большого влияния, если бы он ограничивался прекрасными картинами природы. Вальтер Скотт описывает природу еще лучше Вор# дсворта, а всякий второстепенный художник может оказать своей картиной действие гораз# до более сильное, чем любой поэт. Если поэмы Вордсворта оказали целебное действие на мой ум, то это потому, что они изображали не толь# ко внешнюю красоту, но и мысли и идеи, про# никнутые чувством и возникающие под влия# нием этой красоты. Они, казалось мне, в выс# шей степени соответствовали развитию тех чувств, которые я искал. Его поэзия была для меня источником, откуда я почерпнул радость и удовольствия симпатии и воображения и от# куда все могут брать то же самое; этот источ# ник не подвергался бедствиям борьбы и жиз# ненных невзгод и становился все обильнее с каждым улучшением в физическом и социаль#

181

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

ном положении человечества. Эти поэмы, го# ворили мне, в чем будет состоять вечный ис# точник счастья, когда все зло в жизни будет уничтожено. Я почувствовал себя лучше и счастливее с тех пор, как подпал под влияние этой поэзии. Без сомнения, даже в наше время существуют более великие поэты, чем Вор# дсворт, но поэзия, изображающая более глубо# кие или возвышенные чувства, не произвела бы на меня в то время такого благотворного действия, как поэзия Вордсворта. Мне было необходимо, чтобы меня заставили почувство# вать, сколько истинного и постоянного счастья заключается в спокойном созерцании красот природы. Вордсворт научил меня этому, не только не оттолкнув от сочувствия к судьбе че# ловечества, но и усилив то участие, какое я принимал в них. Искреннее наслаждение, до# ставленное мне его поэзией, доказало мне, что при развитии чувств подобного рода нечего опасаться самой сильной привычки к анализу. В конце произведений Вордсворта я прочел знаменитую оду, ошибочно названную плато# новскою, «Доказательства бессмертия», из ко# торой я, между прочим, убедился, что он пере# живал такие же минуты уныния и тоски, как и я. Он также испытал, что первая свежесть юно#

182

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

шеского наслаждения недолговечна; он искал что#либо взамен этого и нашел средство, кото# рому я сам научился от него. Чтение это по# степенно избавило меня вполне от моего по# стоянного уныния, и благодаря ему я никогда не подвергался припадкам тоски в такой силь# ной степени, как прежде. В течение долгого времени я продолжал чтить Вордсворта не столько за его внутренние достоинства, сколь# ко за то влияние, которое он оказал на меня. Сравнивая его с самыми великими поэтами, можно сказать, что он поэт непоэтических на# тур. Натуры спокойные и склонные к созерца# нию, но лишенные поэтического чувства дей# ствительно нуждаются в поэтическом разви# тии, и Вордсворт может способствовать этому гораздо более, чем другие поэты, стоящие не# измеримо выше его.

Достоинства поэзии Вордсворта доставили мне случай впервые сделать публичное заяв# ление о моем новом образе мыслей и этим ра# зорвать с теми из товарищей, которые не под# верглись подобной перемене. В то время я все# го более имел привычку обмениваться мыслями относительно этих вещей с Робу# ком. Я уговорил его прочесть Вордсворта, и он также нашел в нем много хорошего. Но, как

183

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

все поклонники Вордсворта, я был один из са# мых ярых противников Байрона, на которого я нападал — как на его поэзию, так и на его влияние. Робук, инстинктивно стремившийся к деятельности и борьбе, напротив, питал пла# менное чувство к Байрону. Байрон был для не# го поэтом человеческой жизни; Вордсворт же поэтом цветов и бабочек. Мы решили обсу# дить наш спор публично в нашем обществе и посвятили два вечера на рассмотрение отли# чительных достоинств Байрона и Вордсворта; каждый из нас излагал свою теорию поэзии, приводя в доказательство длинные цитаты. В этом споре принял участие Стерлинг и из# ложил перед нами свои убеждения в блестя# щей речи. В этом вопросе впервые я разошел# ся с Робуком. Скоро после этого разрыв еще более усилился между нами, хотя в течение нескольких лет мы продолжали посещать друг друга. Сначала наш главный пункт несогласия заключался в развитии чувств. Робук во мно# гих отношениях разделял обыкновенные вуль# гарные понятия о бентамистах или утилитари# стах. Он любил поэзию и изящные искусства, находил удовольствие в музыке, в драматиче# ских произведениях, особенно в живописи, он сам рисовал пейзажи с большим мастерством

184

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

иизяществом. Но никогда нельзя было приве# сти его к сознанию, что эти искусства могут чем#либо послужить в образовании характера. Сам он никогда не был таким, каким представ# ляют обыкновенно бентамиста, т. е. лишен# ным всяких чувств, напротив, он чувствовал быстро и глубоко. Но, как и большинство ан# гличан, обладающих чувствительностью, он видел в ней помеху. На него гораздо более дей# ствовали грустные впечатления, чем веселые,

ив поисках за счастьем он желал скорее заглу# шить свои чувства, нежели дать им развивать# ся. При английском характере и при обще# ственных условиях Англии очень редко встре# чается, чтобы развитие симпатий привело к счастью, так что нечего удивляться, если эти чувства играли маловажную роль в жизни ан# гличанина. В большинстве других стран важ# ное место, отводимое сочувственным симпа# тиям в счастье отдельного человека, составля# ет аксиому, которую не оспаривают и не доказывают. Большинство английских мысли# телей, по#видимому, убеждены, что эти чув# ства составляют необходимое зло, с которым следует примириться, чтобы не уничтожить совсем в людях доброту и сострадание. Робук был или казался таким англичанином. Он по#

185

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

лагал, что мало пользы развивать чувства и никакой — развивать их с помощью воображе# ния; по его мнению, это значило питать иллю# зии. Тщетно доказывал я ему, что душевное волнение, производимое на наше воображение какой#либо ясно выраженной мыслию, вовсе не иллюзия, но факт настолько же реальный, как любое свойство предметов, что оно вовсе не обусловливает ошибочного и ложного пред# ставления предметов, а, напротив, допускает самое точное исследование и практическое признание всех законов и отношений приро# ды, как в области физических явлений, так и в области ума. Самое живое сознание красоты облака, освещенного заходящим солнцем, ни# сколько не мешает мне знать, что это облако состоит из водяных паров и подчиняется всем законам пара. Я буду поступать так же относи# тельно всех физических законов и пользовать# ся ими каждый раз, когда к этому представит# ся случай, как будто бы я был не способен понимать различие между красотою и безоб# разием.

Между тем как моя дружба с Робуком при# ходила к концу, я завязывал все более и более дружеские отношения с последователями Кольриджа, моими противниками в нашем об#

186

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

ществе, Фредериком Морисом и Джоном Стер# лингом. Эти люди впоследствии достигли большой известности, первый — своими сочи# нениями, второй — биографиями Гэра и Кар# лейля. Морис был мыслителем, Стерлинг — красноречивым и увлекательным оратором, излагавшим исключительно те идеи, которые втолковывал ему Морис.

Я был уже некоторое время знаком с Мори# сом благодаря Эйтону Туку, который познако# мился с ним в Кембридже, и, хотя мои разго# воры с ним носили почти всегда характер дис# путов, я извлек из них много полезных сведений, послуживших мне основанием при возведении нового философского здания, вме# сте с тем я заимствовал многое у Кольриджа, Гёте и у других немецких писателей, которых я читал в течение этих лет. Я питал такое глу# бокое уважение к характеру и мнениям Мори# са, а также и к громадным достоинствам его ума, что неохотно упоминаю обо всем, что могло бы низвергнуть его с того высокого пье# дестала, на котором я желал бы его поместить. Но мне всегда казалось, что Морис расходовал даром свой талант и ум более, чем кто#либо из моих современников. Действительно, немно# гие могли тратить столько, как он. Правда, он

187

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

обладал могучею способностью обобщения, редким искусством выражения, что и давало ему возможность открывать скрытые истины, но он не пользовался ими для того, чтобы кри# тически отнестись к общепринятым веровани# ям и заменить их другими, более здравыми понятиями, напротив, он умудрялся убеждать себя и других в превосходстве англиканской церкви и в непреложности ее оснований. Я ни# когда не мог объяснить себе этого явления иначе, как боязливостью и чрезмерною при# родною чувствительностью, которая так часто толкала даровитых людей в лоно католической церкви, где они надеялись найти более твер# дую точку опоры, чем в самостоятельных за# ключениях их собственного рассудка. Я не хо# чу говорить об обыкновенной трусливости; никто из знавших Мориса не мог бы его упре# кнуть в этом, тем более что он дал публичное доказательство своей независимости, не согла# сясь с некоторыми общепринятыми мнения# ми англиканской церкви и положив начало христианскому социалистическому движе# нию. Его можно было сравнить в нравствен# ном отношении только с Кольриджем, которо# го, я полагаю, он превосходил силою своего ума, а не поэтическим творчеством. В это же

188

А В Т О Б И О Г РА Ф И Я

время он являлся последователем Кольриджа, а Стерлинг — учеником Кольриджа и Мориса. Перемена, происходившая тогда в моих убеж# дениях, установила в некотором отношении тесную связь между нами, и они оба в значи# тельной степени способствовали моему разви# тию. С Стерлингом я скоро сошелся очень близко и привязался к нему так, как ни к одно# му человеку в течение всей жизни. И действи# тельно, это был один из самых увлекательных людей. Его честный, сердечный и общитель# ный характер, его любовь к истине выказыва# лась как в самых возвышенных, так и в самых мелочных вопросах; его пылкая и благородная натура особенно проявлялась при защите тех мнений, сторонником которых он являлся; он так же охотно отдавал справедливость извест# ным доктринам и людям, их утверждавшим, как и нападал на них за их ошибки; он призна# вал только два принципа главными основами жизни — свободу и долг. При совокупности таких качеств, обаятельно действовавших как на меня, так и на всех, кто знал его близко, он обладал широким сердцем и умом и нисколь# ко не поколебался протянуть мне руку через бездну, разделявшую наши убеждения. Он вы# яснил мне, что вместе с другими он смотрел

189

Д Ж О Н С Т Ю А Р Т М И Л Л Ь

на меня, сообразно общепринятым слухам, как на человека искусственного, как на про# дукт выделки, который мог повторять только те мнения, печать которых была на него нало# жена. Он изменил свои убеждения относитель# но меня, когда увидал в дебатах по поводу Вор# дсворта и Байрона, что Вордсворт и все, что подразумевается под его именем, настолько же принадлежало мне, как ему и его друзьям. Вскоре, однако, болезнь расстроила все его планы и заставила жить вдали от Лондона, так что после года или двух близкой дружбы мы встречались очень редко, и то на короткое вре# мя, но, как он сам выразился в письме к Кар# лейлю, мы встречались всегда братьями. Он не был глубоким мыслителем во всем значе# нии этого слова, но его открытый ум и нрав# ственное мужество, в котором он далеко пре# восходил Мориса, побудили его освободиться от влияния Кольриджа и Мориса на его мыс# лительные способности, хотя он до самой сво# ей смерти питал глубокое, но разумное уваже# ние к ним обоим, а к Морису еще теплое чув# ство привязанности. За исключением того переходного и короткого фазиса своей жизни, когда он сделал ошибку, вступив на духовное поприще, его ум постоянно был на пути про#

190