Лебедева_История рус_лит_18_век

венным истоком старших жанров профессиональной литературы ново­ го времени.

Ораторское искусство в начале XVIII в. занимало совершенно осо­ бенное место как в системе словесных искусств, так и в общественной жизни. В условиях, когда только-только появилась первая газета, вы­ ход номеров которой не отличался особой регулярностью, когда еще не было налажено как следует книгоиздательское дело, да и количест­ во потенциальных читателей ограничивалось весьма немногочислен­ ной образованной дворянской элитой, искусство красноречия, особен­ но церковная проповедь, становилось важнейшим инструментом пря­ мого социального воздействия. А общая внутриполитическая жизнь России, переворошенной западническими реформами Петра, была та­ кой бурной, непопулярные поначалу реформы так нуждались в пропа­ ганде, что именно ораторские жанры были единственной формой эсте­ тической деятельности, доступной для восприятия максимального ко­ личества людей, которых нужно было убедить в необходимости всех происходящих перемен*.

Продуктивность ораторских жанров у истоков новой, профессио­ нальной русской словесности привела к тому, что их совокупностью был создан особенный культурный стиль начала XVIII в.: «обилие иносказательных образов, аллегорий, символов и эмблем было равно присуще как панегирическому стихотворству, драматургии, церковно­ му красноречию, так и архитектуре, живописи, скульптуре и графике первой четверти XVIII в. Тем самым определяется единство художест­ венного стиля официальной литературы и искусства петровского вре­ мени. Этот стиль может быть назван «панегирическим»1 — так К.В. Пигарев определил основную эстетическую тенденцию начала XVIII в.

«Панегирик» значит «похвальное слово», и именно проповеди Фео­ фана, написанные в основном в этом жанре, являются и наиболее яр­ ким воплощением панегирического стиля, и концентратом общей ат­ мосферы эпохи, которая зафиксирована в устойчивом жанре словесно­ го творчества и его установках: проповеди — Слове. Как ораторские жанры, проповедь и светское ораторское Слово принадлежат к двум направлениям словесного искусства: литературе (поскольку и пропо­ ведь, и Слово являются текстами) и красноречию (поскольку тексты эти рассчитаны на устное произнесение перед слушателями). Этой двойственностью обусловлены законы поэтики ораторских жанров,

1 Пигарев К. В. Русская литература и изобразительное искусство. М, 1966. С. 61.

30

предопределяющие их структуру, композицию, форму выражения мысли и типологию художественной образности.

Во-первых, и проповедь, и ораторская речь — это всегда текст «на случай». Церковная проповедь произносится как толкование библей­ ской или евангельской цитаты; она может быть приурочена и к круп­ ному религиозному празднику. Ораторская речь тоже всегда ситуатив­ но обусловлена: она связана интонационно и художественно с тем по­ водом, по которому произносится, и характер повода определяет ее специфику. Аристотель выделял три рода красноречия: эпидейктиче­ ское (торжественное), совещательное (политическое) и судебное, при­ чем эпидейктическое, в зависимости от установки оратора и объекта речи, могло выливаться как в панегирик (прославление), так и в хулу (обличение). Церковная проповедь относится к эпидейктическому роду красноречия; к нему же относится и светское ораторское Слово, харак­ терно изменившее связь проповеди с исходным библейским текстом. Светское Слово тоже произносится по поводу и на случай, но повод и случай для него — эта крупные исторические события, касающиеся государства и нации в целом. Ср. название проповедей Феофана Прокоповича: «Слово похвальное о баталии Полтавской...» (1717, произне­ сено по случаю годовщины Полтавской битвы); «Слово о власти и че­ сти царской» (1718, поводом для него послужило раскрытие заговора церковников против Петра и суд над царевичем Алексеем); «Слово по­ хвальное о флоте российском...» (1720), «Слово на погребение <...> Петра Великого...» (1725); «Слово на похвалу блаженныя и вечнодостойныя памяти Петра Великого...» (1725).

Во-вторых, устная форма бытования текста проповеди и Слова, об­ ращенных к слушательской аудитории и преследующих двоякую цель

— убедить и взволновать слушателя, предопределила ряд интонацион­ но-структурных особенностей этих жанров. Слово — это жанр диало­ гичный, поскольку, формально будучи монологом, оно всегда ориенти­ руется на воспринимающее сознание, к которому прямо обращено. Об­ ращенность реализована в тексте ораторского жанра тройственным об­ разом: 1) обязательным обращением в зачине к слушателям; 2) регу­ лярным употреблением личного местоимения в формах множественно­ го числа (мы, нам, наш), что подчеркивает наличие контакта между оратором и аудиторией и уподобляет мнение оратора мнениям его слу­ шателей; 3) многочисленными риторическими вопросами и риториче­ скими восклицаниями, которые разнообразят интонацию ораторской речи, уподобляют ее формально-монологический текст диалогу (воп­ росно-ответная структура речи) и выражают сильные эмоции оратора, которые должны передаться аудитории. Ср.:

31

Что се есть? До чего мы дожили, о россияне? Что видим? Что делаем? Петра Вели­ кого погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли привидение? О, как истинная пе­ чаль! О, как известное наше злоключение! Виновник бесчисленных благодеяний на­ ших и радостей <...> противно и желанию и чаянию скончал жизнь <...>. О недо­ стойных и бедных нас! О грехов наших безмерия!1.

Дидактическое и эмоциональное назначение (убедить и взволно­ вать) проповеди достигается тем, что каждый смысловой фрагмент ее текста подчинен одновременно двум установкам — максимальной эмоциональной выразительности и логической связи в общем течении мысли, раскрытии основной темы проповеди. Первая установка опре­ деляет стилистику и образность проповеди, богато насыщенную рито­ рическими фигурами (метафоры, сравнения, антитезы, олицетворения или аллегории, символика и эмблематика):

Какая и коликая флота морского нужда? Видим, что всяк сего не любящий не лю­ бит добра своего <...>. Не сыщем ни единой в свете деревни, которая над рекою или езером положена и не имела бы лодок. А толь славной и сильной монархии, по­ луденная и полуночная моря обдержащей, не иметь бы кораблей <...> было бы бес­ честно и укорительно. Стоим над водою и смотрим, как гости к нам приходят и от­ ходят, а сами того не умеем. Слово в слово так, как в стихотворских фабулах некий Тантал стоит в воде, да жаждет («Слово похвальное о флоте российском»; 107).

В этом пассаже использованы риторические фигуры синекдохи (флот как символ блага), сравнения-антитезы (деревня с лодками — государство без кораблей), аллегории (Россия — Тантал, мучимый жаждой и стоящий в воде). Подобные средства украшения речи прида­ ют проповеди особенный характер в том, что касается типологии ее художественной образности. Главным смысловым стержнем пропове­ ди является излагаемый в ней моральный, политический или историче­ ский тезис. Как правило, этот тезис сводим к простейшей формулиров­ ке, типа: «России необходим морской флот» («Слово похвальное о флоте российском»), «Царская власть происходит от Бога — кто пося­ гает на царскую власть, тот богохульствует» («Слово о власти и чести царской»), «Победа в Полтавской битве — великая веха в истории России и русской государственности» («Слово похвальное о баталии Полтавской»), «Петр I— великий монарх» («Слово на похвалу блаженныя и вечнодостойныя памяти Петра Великого»). Но эта формулиров­ ка тезиса, данная в самом начале проповеди, развивается в системе разнообразных аргументов и доказательств.

Сам тезис выражен при помощи абстрактных понятий — это чис­ тая безобразная мысль. Что же касается аргументов, то они выражены при помощи своеобразных словесных иллюстраций, которые имеют

Прокопович Ф. Сочинения. М.; Л., 1961. С. 126. Далее тексты проповедей цитируются по этому изданию с указанием страницы в скобках.

32

изобразительный и наглядный характер. Цитированному выше пасса­ жу из «Слова похвального о флоте российском», который представля­ ет собой типичный пример изобразительно-описательной аргументальной образности, предшествует следующая понятийная формулировка основного тезиса: «Мы точию вкратце рассудим, как собственно рос­ сийскому государству нуждный и полезный есть морской флот» (107). Вот еще примеры абстрактно-понятийной тезисной и наглядно-изобра­ зительной аргументальной образности:

Посмотрим же и мы первее на труды монарха нашего <...>. А к сему великому де­ лу нужда есть монарху <...> иметь аки две не телесные, но умные руки — силу, глаголю, воинскую и разум политический; едино из них к защищению, а другое к доброму управлению государства («Слово на похвалу...»; 131); Блисну отовсюду страшный огнь, и возгремели смертоносные громы. Отовсюду ча­

янье смерти, а дымом и прахом помрачился день; непрестающая стрельба, а упор неприятельский непреклонный. Но сердца российская ваша, храбрейший генералы и протчии офицеры, ваша, вси воины дерзостнейшии, сердца <...> забыли житейские сладости и смерть предпочли на житие: так вси прямо стрельбы, в лице смерти, ни­ кто же вспять не поглядает; единое всем попечение, дабы не с тылу смерть пришла («Слово похвальное о баталии Полтавской...»; 56).

В этой рационалистической системе средств художественной об­ разности хорошо заметно господство формальной логики, которая, на­ ряду с установкой на максимальную образную и эмоциональную выра­ зительность ораторского текста, определяет внутреннюю структуру жанра проповеди на его макроуровнях. Если риторические украшения и фигуры призваны интонационно разнообразить текст проповеди, а также сообщать ему, наряду с моральным пафосом, эстетическую ув­ лекательность, то логика функциональна на уровне композиции ора­ торского текста. Это — третья характерная черта ораторских жанров проповеди и слова.

Законы риторической композиции определились еще в античной эстетике, в «Риторике» Аристотеля. Эти законы весьма жестки: во имя успеха ораторская речь должна придерживаться логической компози­ ции, иначе не только оттенки ее смысла, но и сам пафос доказываемой мысли могут не быть восприняты на слух. Композиция ораторской ре­ чи предполагает следующие обязательные элементы: обращение к слу­ шателям, формулировка тезиса, его развитие и доказательство в систе­ ме аргументов, вывод, повторяющий в своей формулировке начальную посылку, финальное обращение к слушателям.

Основная часть ораторской речи — доказательство тезиса в систе­ ме аргументов — обрамлена как бы кольцом тождественных элемен­ тов: оратор обращается к слушателям в начале и конце речи, основной тезис, близко соседствующий с обращениями, также повторяется в на-

чале и конце как положение, требующее доказательства, и как дока­ занное положение. Подобная кольцевая структура — это как бы и мне­ монический прием — в конце напоминается о том, с чего речь начина­ лась, — и художественный образ, словесная модель круга и сферы, ко­ торые считались самыми совершенными из всех геометрических фи­ гур.

Композиционные повторы в зачине и финале, охватывающие коль­ цом текст проповеди, весьма разнообразны. Они могут быть выражены при помощи сходных по звучанию и значению слов. В речи, ориенти­ рованной на устное произнесение, созвучие является одним из эффек­ тивнейших эмоционально-эстетических средств воздействия:

Достохвальное дело, слышателие, <...> творити память преславныя Полтавския виктории <...> — <...> достойно друг и другу с игранием сердца воскликнем: радуйтеся Богу, помощнику нашему! («Слово похвальное о баталии Полтавской...»; 48, 59. Курсив мой — О.Л.)

Повтор исходного обращения и тезиса в финале может быть (и ча­ ще всего бывает) буквальным и точным:

Продолжает Бог радости твоя, о Россие! <...> — Тако продолжает радости твоя, тако славы твоя умножает Бог, о Россие! («Слово похвальное о флоте российском»; 103, 111).

Наконец, зачин и финал проповеди могут быть связаны не только фонетическим или буквальным повтором, но и повтором-антитезой. В этом случае основные мотивы начального обращения меняют свой эмоциональный смысл; действие, которое в зачине проповеди выгля­ дит достойным и необходимым, в результате развития основного тези­ са проповеди приходит к обратному значению в финале:

Сей день, о сынове российстии, прежде коли великую материю радости подавав­ ший, ныне же непрестающую скорбь и печаль вящий возбуждающий <...> — Но хотя, похваляя Петра, и не достигнем словом славы его, однако ж от сыновнего дол­ га нечто выплатим. А без меры сетуя и рыдая, зделаем обиду добродетели его и на славу его немало погрешим («Слово на похвалу <...> Петра Великого»; 129, 135).

Все перечисленные особенности Слова — а именно: устойчивые стилевые, образные, композиционные нормы, реализованные в каждом отдельно взятом тексте и установленные многовековой культурой ора­ торского словесного творчества, — сделали Слово Феофана Прокоповича одним из самых совершенных в эстетическом отношении жанров словесного творчества Петровской эпохи. Поэтому понятно, что ора­ торская проза Прокоповича должна была оказать определенное влия­ ние на становление новой русской литературы.

Но не только это обусловило важнейшую роль проповеди Феофана для профессиональной русской литературы 1730—1740-х гг. Пожалуй,

34

главным — и абсолютно индивидуальным, авторским средством его жанровой модели проповеди является синкретизм, нерасчлененность установок эпидейктической риторики в его ораторском слове. Выше уже говорилось о том, что эпидейктическое красноречие могло быть как хвалебным, так и хулительным. Яркий признак ораторских речей Феофана — это нерасчлененность хвалы и хулы в пределах одного текста, а как следствие — принципиальная разностильность его пропо­ ведей, соединяющих панегирик Петру или флоту с обличениями вра­ гов просвещения, невежд, противников реформ.

Один из наиболее ярких примеров этой разностильности — «Слово о власти и чести царской», где торжественные славословия богоданной верховной власти соединяются с выразительными и злыми поношения­ ми в адрес ее врагов. Примечательно, что и в стилевом отношении эти тематические пласты четко дифференцированы: обличая заговорщиков против царской власти, Феофан использует не просто слова с ярко вы­ раженной отрицательной смысловой и стилевой окраской, но и грубое просторечие. Ср.:

Но кому похоть сия? Не довлели мски [буйволы] и львы; туды и прузи [саранча], туды и гадкая гусеница. <...> Хорошая совесть! И зерцало подставим ей. Два чело­ века вошли в церковь, не помолитися, но красти. Один был в честном платье, а другий в рубище и лаптях. <...> Лапотник искуснейший был и тотчас в олтарь да на престол, и, обираючи, заграбил, что было там. Взяла зависть другого и аки бы с ре­ вности: «Не ты ли, — рече, — боишися Бога, в лаптях на престол святый дерзнул». А он ему: «Не кричи, брат, Бог не зрит на платье, на совесть зрит». Се совести ва­ шей зерцало, о безгрешники! (90—91).

Помимо того, что приведенный текст очень ярко демонстрирует характерный диапазон стилевых перепадов в проповедях Феофана, он еще выявляет область концентрации низкого стиля и интонационно-ус­ тановочные условия его возникновения. Во фрагментах текста, опреде­ ляемых тезисной (абстрактно-понятийной) типологией образности, ру­ гательное слово «саранча» слегка смягчается своим старославянским синонимом «прузи». Что же касается аргументальной образности, да еще связанной с отрицательной обличительной установкой, то здесь не только возможно просторечие (лапти, заграбил), но и миниатюрная бытописательная картинка с очевидной басенно-притчевой или даже анекдотической окраской. Характерно, что впоследствии А. П. Сумаро­ ков обработал этот сюжет в форме басни.

Так, внутри самого жанра проповеди, объединяющего две противо­ положные установки (похвальную и обличительную), два типа худо­ жественной образности, при помощи которых выражается их эмоцио­ нальный пафос (понятийно-тезисную и бытописательно-аргументаль- ную) и два стилевых ключа, условно говоря, высокий и низкий, наме-

чается внутреннее противоречие, которое оказалось весьма продуктив­ ным на следующей стадии литературного развития. Распадаясь на свои простые составляющие, хвалу и хулу, с присущими им образно-стиле­ выми средствами выражения, проповедь Феофана Прокоповича поро­ дила два старших жанра русской литературы нового времени: торжест­ венную оду Ломоносова, в которую отошли панегирические тенденции проповеди, и сатиру Кантемира, которая восприняла из проповеди об­ личительные мотивы с присущими им способами выражения1.

При этом и сатира, и ода унаследовали риторические особенности жанра проповеди: риторическую кольцевую композицию, диалогизм, вопросно-ответную структуру повествования. В результате место про­ поведи Феофана Прокоповича в истории русской литературы опреде­ ляется тем, что это — прототипический жанр, соединяющий в себе ис­ ходные условия дальнейшего русского литературного развития — в одическом и сатирическом направлениях. И Кантемир, в разработке жанровой модели сатиры, и Ломоносов, создавший жанровую модель торжественной похвальной оды, восприняли традиции проповеди-сло­ ва Феофана Прокоповича.

Две разновидности прозы начала XVIII в. — бытовая проза, тяготе­ ющая к романно-новеллистическому типу повествования, и идеологи­ ческая ораторская проза, связанная с насущными потребностями поли­ тического момента, предлагали два разных способа создания образов «героя нашего времени». В безавторских гисториях образ человека-со­ временника своей исторической эпохи создается извне — объектив­ ным авторским повествованием. И эстетическая достоверность такого образа определена бытовой достоверностью облика человека, типа его повседневного поведения, биографическими событиями его жизни, приуроченной к определенной исторической эпохе. Что же касается идеологической ораторской прозы, то в любом ораторском тексте не­ изменно присутствует его основной герой — автор-оратор, образ мыс­ лей и эмоциональный облик которого и отражает ораторский текст. По отношению к личности оратора его речь — это полное интеллектуаль­ ное, нравственное и эмоциональное самораскрытие, создающее убеди­ тельный духовный облик человека, который в бытовой прозе может быть только реконструирован по своим внешним проявлениям. Мы уже говорили о том, что бытие, дух, разум принадлежали к высшей и первичной реальности в философской картине мира XVIII в. Поэтому

1Об этом см.: Пумпянский Л. В. Кантемир // История русской литературы. М.; Л., 1941.

Т.3. С. 191; Кочеткова Н. Д. Ораторская проза Феофана Прокоповича и пути формирования литературы классицизма// XVIII век. Сб. 9. Л., 1974. С. 69—78.

36

понятно, что в плане литературной преемственности идеологическая ораторская речь, облеченная в строгую и совершенную жанровую фор­ му, оказалась более перспективной и значимой для ближайших стадий литературного развития, которые осуществились под эгидой художест­ венного метода классицизма.

КЛАССИЦИЗМ КАК ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МЕТОД

Проблема классицизма вообще и русского классицизма в частности является одной из наиболее дискуссионных проблем современного ли­ тературоведения. Не вдаваясь в подробности этой дискуссии1, постара­ емся остановиться на тех положениях, которые выявили свою объек­ тивность в ее ходе.

Во-первых, практически не подвергается Понятие классицизма сомнению то обстоятельство, что класси­ цизм — это один из реально существовав­ ших в истории литературы художественных методов (иногда его еще

обозначают терминами «направление» и «стиль»), то есть понятие классицизма как творческого метода предполагает своим содержанием исторически обусловленный способ эстетического восприятия и моде­ лирования действительности в художественных образах: картина мира и концепция личности, наиболее общие для массового эстетического сознания данной исторической эпохи, находят свое воплощение в представлениях о сути словесного искусства, его отношениях с реаль­ ностью, его собственных внутренних законах.

Во-вторых, столь же бесспорным является тезис о том, что класси­ цизм возникает и формируется в определенных историко-культурных условиях. Наиболее распространенное исследовательское убеждение связывает классицизм с историческими условиями перехода от фео­ дальной раздробленности к единой национально-территориальной го­ сударственности, в формировании которой централизующая роль при­ надлежит абсолютной монархии. Это — необходимая историческая стадия социального развития, поэтому третий неопровержимый тезис исследователей классицизма сводится к тому, что классицизм — это ор­ ганичная стадия развития любой национальной культуры при том, что

1 Об этом подробнее см.: Купреянова Е. Н. К вопросу о классицизме // XVIII век. Вып. 4. М.; Л., 1959. С. 5—44; Серман И. 3. Русский классицизм: Поэзия. Драма. Сатира. Л., 1973. С. 5—25; КуриловА. С. О сущности понятия «классицизм» и характере литературно-художест­ венного развития в эпоху классицизма // Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М, 1982.

37

классицистическую стадию разные национальные культуры проходят в разное время, в силу индивидуальности национального варианта станов­ ления общей социальной модели централизованного государства.

Хронологические рамки существования классицизма в разных ев­ ропейских культурах определяются как вторая половина XVII — пер­ вое тридцатилетие XVIII в., при том, что ранние классицистические веяния ощутимы на исходе эпохи Возрождения, на рубеже XVI— XVII вв. В этих хронологических пределах эталонным воплощением метода считается французский классицизм. Тесно связанный с расцве­ том французского абсолютизма второй половины XVII в., он дал евро­ пейской культуре не только великих литераторов — Корнеля, Расина, Мольера, Лафонтена, Вольтера, но и великого теоретика классицисти­ ческого искусства — Никола Буало-Депрео. Будучи и сам практикую­ щим литератором, заслужившим прижизненную славу своими сатира­ ми, Буало главным образом прославился созданием эстетического ко­ декса классицизма — дидактической поэмы «Поэтическое искусство» (1674), в которой дал стройную теоретическую концепцию литератур­ ного творчества, выведенную из литературной практики его современ­ ников. Таким образом, классицизм во Франции стал наиболее самосоз­ нающим воплощением метода. Отсюда и его эталонное значение.

Исторические предпосылки возникновения классицизма связывают эстетическую проблематику метода с эпохой обострения взаимоотно­ шений личности и общества в процессе становления единодержавной государственности, которая, приходя на смену социальной вседозво­ ленности феодализма, стремится регламентировать законом и четко разграничить сферы общественной и частной жизни и отношения меж­ ду личностью и государством. Это определяет содержательный аспект литературы. Основные же принципы поэтики мотивированы системой философских взглядов эпохи. Они формируют картину мира и концеп­ цию личности, а уже эти категории воплощаются в совокупности ху­ дожественных приемов литературного творчества.

Наиболее общие философские понятия, присутствующие во всех философских течениях второй поло­ вины XVII — конца XVIII в. и имеющие непосредственное отношение к эстетике и поэтике классицизма — это понятия «рационализм» и «метафизика», актуальные как для идеалистических, так и для материалисти­ ческих философских учений этого времени. Основоположником философской доктрины рационализма явля­ ется французский математик и философ Рене Декарт (1596—1650). Основополагающий тезис его доктрины: «Я мыслю, следовательно, я существую» — реализовался во многих философских течениях того времени, объединенных общим названием «картезианство» (от латинского варианта имени Декарт — Картезиус). В сущности своей это тезис идеалистический, поскольку он выводит материальное существование из идеи. Однако рационализм, как интерпретация разума в качестве первичной и высшей духовной способности че­ ловека, в той же мере характерен и для материалистических философских течений эпохи — таких, напри­ мер, как метафизический материализм английской философской школы Бэкона-Локка, которая признавала источником знания опыт, но ставила его ниже обобщающей и аналитической деятельности разума, извлека-

38

ющего из множества добытых опытом фактов высшую идею, средство моделирования космоса — высшей реальности — из хаоса отдельных материальных предметов.

К обеим разновидностям рационализма — идеалистической и материалистической — одинаково приложимо понятие «метафизики». Генетически оно восходит к Аристотелю, и в его философском учении обозначало отрасль знания, которое исследует недоступные для органов чувств и лишь рационально-умо­ зрительно постигаемые высшие и неизменные начала всего сущего. И Декарт, и Бэкон применяли этот тер­ мин в аристотелевском смысле. В новое время понятие «метафизика» обрело дополнительное значение и стало обозначать антидиалектический способ мышления, воспринимающий явления и предметы вне их вза­ имосвязи и развития. Исторически это очень точно характеризует особенности мышления аналитической эпохи XVII—XVIII вв., периода дифференциации научного знания и искусства, когда каждая отрасль науки, выделяясь из синкретического комплекса, обретала свой отдельный предмет, но при этом утрачивала связь с другими отраслями знания. Как мы это увидим дальше, аналогичный процесс происходил и в искусстве.

ных предметов и явлений, между собою никак не связанных — это ха­ ос отдельных частных сущностей. Однако над этим беспорядочным множеством отдельных предметов существует их идеальная ипостась

— стройное и гармоничное целое, всеобщая идея мироздания, включаю­ щая в себя идеальный образ любого материального объекта в его высшем, очищенном от частностей, вечном и неизменном виде: в таком, каким он должен быть по изначальному замыслу Творца. Эта всеобщая идея может быть постигнута только рационально-аналитическим путем постепенного очищения предмета или явления от его конкретных форм и облика и проникновения в его идеальную сущность и назна­ чение.

И поскольку замысел предшествует творению, а непременным ус­ ловием и источником существования является мышление, эта идеаль­ ная реальность имеет высший первопричинный характер. Нетрудно за­ метить, что основные закономерности такой двухуровневой картины реальности очень легко проецируются на основную социологическую проблему периода перехода от феодальной раздробленности к едино­ державной государственности — проблему взаимоотношений лично­ сти и государства. Мир людей — это мир отдельных частных челове­ ческих сущностей, хаотичный и беспорядочный, государство — все­ объемлющая гармоничная идея, творящая из хаоса стройный и гармо-

Здесь и далее термин «идеологический» употребляется для обозначения совокупности идей, формирующих духовно-интеллектуальную картину мира и представление о сути пе­ реживаемой исторической эпохи в массовом и индивидуальном эстетическом сознании XVIII в.

39