Лебедева_История рус_лит_18_век

ской страсти частной, бытовой. И если стилистика и образность духов­ ной оды очевидно тяготеют к понятийно-абстрактной, нематериаль­ но-символической образности высокого идеологического мирообраза русской литературной традиции, то образность анакреонтической ли­ рики явно ориентирована на пластическую изобразительность и быто­ вую яркость мирообраза вещного.

Духовными одами в XVIII в. называдись^с^

ния псалмов — лирических текстов молитвенного характера, составля­ ющих одну из книг Библии — Псалтирь. Для русского читателя XVIII в. Псалтирь была особенной книгой: любой грамотный человек знал Псалтирь наизусть, потому что по текстам этой книги учили чи­ тать. Поэтому переложения псалмов (собственно, стихотворный рус­ ский перевод старославянских текстов) как лирический жанр были весьма популярны. ~

Личные лирические мотивы духовных од Ломоносова более всего очевидны в принципах отбора псалмодических текстов. Из всего со­ става псалтири Ломоносов выбирает такие тексты, которые наиболее адекватно могли бы передать его личные эмоции. Все духовные оды Ломоносовалйписаны в промежутке между 1743 и 1751 ТгХЭто время, когда Ломоносову пришлось утверждаться и утверждать свои научные взгляды в Петербургской Академии Наук, где большинство ученых и административных постов занимали ученые из европейских стран, главным образом, немцы. И, разумеется, для человека низкого сослов­ ного происхождения (из крестьян) да еще с характером, основу кото­ рого составляла «благородная упрямка и смелость в преодолении всех препятствий к распространению всех наук в отечестве»1, этот процесс самоутверждения проходил далеко не просто. Поэтому объективно на­ личествующие в переведенных Ломоносовым псалмах ^отивы враж­ дебности окружающего мира к человеку, уповающему только на Бога, звучат вполне автобиографически, как, например, в переложениях псалмов 26 и 143-го:

Во злобе плоть мою пожрать Противны, устремились; Но злой совет хотя начать, Упадщи, сокрушились.

Хоть полк против меня восстань: Но я не ужасаюсь.

Пускай враги воздвигнут брань: На Бога полагаюсь (186).

1 Ломоносов М. В. Избр. проза. М., 1980. С. 140.

90

Меня объял чужой народ, В пучине я погряз глубокой,

Ты с тверди длань простри высокой, Спаси меня от многих вод.

Вещает ложь язык врагов, Десница их сильна враждою, Уста обильны суетою;

Скрывают в сердце злобный ков (197—198).

Ритуально-хвалебный тон торжественной оды не может быть ин­ терпретирован как личная эмоция Ломоносова в его отношении к рос­ сийской власти. Утвердительная установка торжественной оды и ее славословия в адрес монарха — это фактор эстетический, один из эле­ ментов высокого идеологического мирообраза. А вот мотив взаимоот­ ношений человека и властителя в духовной оде имеет более непосред-

СтаеШШЙ.ЭМО

Никто не уповай во веки На тщетну власть князей земных: Их те ж родили человеки,

И нет спасения от них (199).

Этот лириче£кир фрагмент из «Преложения псалма 145» вполне соотносится с теми представлениями об отношениях Ломоносова с властителями, которые складываются на основе документальных сви­ детельств самого поэта: «Не токмо у стола знатных господ, или у ка­ ких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже у самого Гос­ пода Бога»1.

Другим критерием отбора псалмодических текстов для переложе­ ния стала тсъщ^идстъ^библейского текста лирической эмоцией че­ ловека, восхищенного величием, обширностью и разнообразием миро­ здания. 1743—1751 гг. — это время особенно интенсивных научных занятий Ломоносова. Поэтому библейские картины божественной гар­ монии мироздания были особенно близки Ломоносову-натурфилософу,

ив переложениях таких псалмов тоже выразилась индивидуальность поэта-ученого. В таких духовных одах, как «Преложение псалма 103»

и«Ода, выбранная из Иова», Ломоносов во всю мощь своего энцикло­ педического научного мышления создает грандиозные космические картины, в описании которых сливаются лирические эмоции человече­ ского восторга перед стройностью божественного творения, а также ощущение неисповедимое™ божественного Промысла и непознавае­ мости глубинных связей, конечных причин, лежащих в основе миро­ здания:

1 Ломоносов М. В. Сочинения. М.; Л., 1948. Т. 8. С. 229.

91

Да хвалит дух мой и язык Всесильного Творца державу, Великолепие и славу.

О, Боже мой, сколь ты велик! Одеян чудной красотой, Зарей божественного света,

Ты звезды распростер без счета Шатру подобно пред тобой (194).

Сбери свои все силы ныне, Мужайся, стой и дай ответ.

Где был ты, как Я в стройном чине Прекрасный сей устроил свет; Когда Я твердь земли поставил И сонм небесных сил прославил Величество и власть Мою?

Яви премудрость ты свою! (200).

Именно этот эмоциональный диссонанс — с одной стороны, вос­ торг, вызванный ощущением божественной гармонии и взаимосвязи всех элементов мироздания, с другой — смятение перед непознаваемо­ стью мира, порождает в духовных одах Ломот интонацию. Они являются гимном и элегией одновременно.. Особенно

очевидно это в-Дэух 6ржш1аШ>1Ш имеют библейского источника и навеяны научными занятиями поэта астронолгаей и физикой. «Утреннее размышление о Божием величестве» и «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого се­ верного сияния» (1743) являются характернейшими порождениями ло­ моносовского научно-эстетического сознания, поскольку представляют собой опыты создания научной картины мира поэтическими средства­ ми. В «Утреннем размышлении...» преобладает утвердительная инто­ нация гимна, соединяющаяся с научно-достоверной, как ее себе пред­ ставляли в XVIII в., картиной солнечной поверхности:

Тогда б со всех открылся стран Горящий вечно Океан.

Там огненны валы стремятся И не находят берегов; Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков; Там камни, как вода, кипят, Горящи там дожди шумят (204).

И ведущая лирическая эмоция этой духовной оды — восторг, в равной мере порожденный грандиозностью божественного творения и ясностью знания: «От светлости твоих очей // Лиется радость твари всей» (204).

«Вечернее размышление...», напротив, представляет собой научную гипотезу об электрической природе северного сияния. И с гипотетиче-

92

ским характером научной мысли органично сливаются и вопроситель­ ная интонация духовной оды («Что зыблет ясный ночью луч? // Что тонкий пламень в твердь разит? // Как молния без грозных туч // Стре­ мится от земли в зенит?» — 206), и элегический характер лирической эмоции, выражающей смятение перед непознаваемостью законов ми­ роздания:

Открылась бездна, звезд полна, Звездам числа нет, бездне дна. Песчинка как в морских волнах, Как мала искра в вечном льде, Как в сильном вихре тонкий прах, В свирепом как перо огне, Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен! (205).

93

ду» среднерусским «кузнечиком», поэт создает щемящий лирический образ:

Кузнечик дорогой, коль много ты блажен, Коль больше пред людьми ты счастьем одарен! <...> Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен, Что видишь, все твое, везде в своем дому, Не просишь ни о чем, не должен никому (276).

Два изменения — в заглавии и последнем стихе — решительно ме­ няют всю образную структуру стихотворения. Пластическая античная миниатюра перестает быть самоценной картинкой; она приобретает символический смысл и становится метафорическим,,_„вьтра жением скрытого за ней автобиографического подтекста. Ломоносов в данном случае имел полное право называть переведенные стихи «сочиненны­ ми» — то есть, оригинальными: как ни одно другое ломоносовское произведение, это десятистишие наполнено авторской лирической кон­ кретно-индивидуальной эмоцией.

Перевод знаменитейшей 30-й оды Горация («Exegi monumentum...»), строго говоря, не может быть назван анакреонтиче­ ской одой в общепринятом смысле этого термина. Но в том индивиду­ альном значении, которое анакреонтике придавал Ломоносов — значе­ нии эстетического и жизнестроительного манифеста — безусловно, пе­ ревод Горация сближается именно с этой линией ломоносовского поэ­ тического наследия. «Памятник» Ломоносова — это одновременно и очень близкий перевод, и оригинальное стихотворение, подводящее итог именно ломоносовской поэтической деятельности. Используя мо­ менты совпадения в биографии и роде творческой деятельности Гора­ ция со своими жизненными и поэтическими обстоятельствами, Ломо­ носов сумел очень конкретно оценить свой собственный вклад в рус­ скую литературу:

Отечество мое молчать не будет, Что мне беззнатный род препятством не был, Чтоб внесть в Италию стихи эольски

Иперьвому звенеть Алцейской лирой (255).

ИГораций, и Ломоносов были низкого сословного происхождения;

иГораций, и Ломоносов были реформаторами национальных систем стихосложения: Гораций впервые начал использовать в латинской поэ­ зии эолийскую мелику (Алкееву строфу); Ломоносов же реформировал русское стихосложение, утвердив силлабо-тонический принцип и дав образцы многих ритмических структур.

Подводя итог разговору о творчестве Ломоносова, необходимо от­ метить, что во всей совокупности его поэтического наследия реализо-

94

валось то, без чего русская литература не смогла бы двигаться дальше. И здесь необходимо заметить, что это не столько отдельные завоева­ ния Ломоносова — реформа стихосложения, которая гармонизировала русскую поэзию и дала ей соответствующие характеру языка метрику и ритмику; жанр торжественной оды, навсегда оставшийся для рус­ ской литературы эталоном и арсеналом высокого стиля и высокого мирообраза; формьивыражения-индивидуальной эмоции, намечающиеся в духовных и анакреонтических одах.

Главное завоевание Ломоносова для русской литературы — шире. Он дал ей_язык) в буквальном смысле этого слова. Достаточно срав­ нить с ломоносовскими стихами поэзию Кантемира, Тредиаковского, даже Сумарокова, чтобы убедиться в том, что именно в поэзии Ломо­ носова был преодолен роковой разрыв Петровской эпохи — разрыв между строем мышления и формами его речевого выражения. Разуме­ ется, этот язык не оставался далее неизменным. Он развивался, допол­ нялся, даже опровергался наследниками Ломоносова и его литератур­ ными оппонентами. Одним из таких оппонентов стал старший совре­ менник Ломоносова В. К. Тредиаковский, поэт-экспериментатор, обла­ давший резко индивидуальным поэтическим стилем и столь же инди­ видуальной системой эстетических взглядов.

ТВОРЧЕСТВО В. К. ТРЕДИАКОВСКОГО (1703—1769)

Из трех ближайших современников, стоявших у истоков новой рус­ ской литературы — Кантемира, Ломоносова и Тредиаковского — по­ следний был самым старшим. Естественно было бы ожидать, что он в наибольшей мере будет связан с предшествующей литературной тра­ дицией. Однако этого не случилось: если Кантемир глубоко укоренен в традиции русского силлабического виршетворчества, а Ломоносов — первый поэт новой литературы, его творчеством во многом и создан­ ной, то|Взсилий Кириллович Тредиаковский — классическая переход­ ная фигура в русской литературной традиции, и притом фигура в вы­ сшей степени своеобразная. Пожалуй, ни один из писателей начала XVIII в. не обладал до такой степени индивидуализированным литера­ турным стилем и такой оригинальной литературной позицией, как Тредиаковский, чье положение в современном ему литературном про­ цессе было совершенно особенным в силу того, что это был как бы «человек без середины». На фоне творчества Ломоносова и Сумароко­ ва Тредиаковский иногда поражает своей архаичностью; в перспективе

95

движения русской литературы к Радищеву и Державину он тоже спо­ собен поразить — остротой своей литературной интуиции: многие черты его поэтического стиля и свойства эстетического мышления найдут своих наследников через два, а то и три литературных поколе­ ния XVIII в.

никакой особенной нормы литературного языка не существовало) ца­ рила величайшая стилевая путаница русизмов, славянизмов, варвариз­ мов, архаических и просторечных форм. То же самое положение на­ блюдается не только в стилистике, но и в поэтике, и в жанровом со­ ставе, и в формальных особенностях лирики Тредиаковского. Его поэ­ зия складывается как бы из трех разнородных пластов — силлабиче­ ские дореформенные стихи, стихи индивидуального метра Тредиаков­ ского (тонизированный силлабический тринадцатисложник, с точки зрения силлабо-тоники он представлял собой цезурованный семистоп­ ный хорей) стихи ломоносовских метров: короткие (трех- и четырех­ стопный хорей, четырехстопный ямб), и длинные (александрийский стих). И каждая из этих трех групп лирики отличается присущими только ей жанрово-стилевыми свойствами.

Силлабические стихи Тредиаковского написаны в основном до се­ редины 1730-х гг. Самые ранние свои стихотворения, относящиеся к 1725—1730 гг., он издал в виде отдельного поэтического приложения

кроману «Езда в остров Любви», озаглавив их «Стихи на разные слу­ чаи». Это совершенно незаурядное явление в литературной практике начала века. По сути, «Стихи на разные случаи» — это первый автор­ ский лирический сборник, с четко просматривающимися тенденциями

кциклической организации текстов1. Иными словами, стихи подобра­ ны так, что их жанрово-стилевые и тематические особенности образу­ ют систему внутренних перекличек, аналогий и противоположностей,

иоснование этой системы — признак, по которому стихи между собой соотносятся — является циклообразующим началом, то есть лириче­ ским сюжетом сборника в целом.

1См. о нем подробнее: Дарвин М. Н. «Стихи на разные случаи» В. К. Тредиаковского: «свое» и «чужое» // Циклизация литературных произведений. Системность и целостность. Кемерово, 1984. С. 23—30.

96

Открывается сборник парой стихотворений «Песнь. Сочинена в Гамбурге к торжественному празднованию коронации ее величества императрицы Анны Иоанновны <...>» и «Элегия о смерти Петра I». Это именно сознательно выстроенная жанрово-тематическая и стиле­ вая оппозиция: коронация императора — это типичный одический «случай», тема смерти и скорби является столь же традиционно элеги­ ческой, причем жанр торжественной оды предполагает преобладание общественно-патриотических интонаций, а жанр элегии — доминиро­ вание интимно-личных эмоций. И то обстоятельство, что и ода, и эле­ гия Тредиаковского тематически связаны с государственной жизнью России и посвящены русским самодержцам, только подчеркивает пере­ крещивание традиционных лирических эмоций в этих жанрах: «Песнь...» Тредиаковского имеет характер непосредственного лириче­ ского излияния, элегия же насыщена панегирической аллегорической образностью торжественной лирики; легкому разговорному стилю оды противостоит приподнятый и насыщенный старославянизмами стиль элегии:

Торжествуйте, все российсти народы: У нас идут златые годы.

ВЪсп^иимем с радости полны стаканы Восплещем громко руками,

***3аскачем весело ногами Мы, верные гражданы.

Но Паллада прежде всех тут оцепенела, Уразумевши, яко Петра уж не стало; <...> Зияет, воздыхает, мутится очима, Бездыханна, как мертва не слышит ушима <...> «Плачь, винословна, плачи, плачь философия, Плачьте со мною ныне, науки драгия»1.

Так уже в самых ранних лирических текстах Тредиаковского обна­ руживается экспериментаторская страсть, во многом определявшая его эстетическую позицию и своеобразие его жанрово-стилевой палитры: Тредиаковский как бы испытывает слово, стиль и жанр с целью выя­ вить его скрытые возможности. Диалог жанров, стилей, лирических эмоций определяет собою весь состав сборника; практически каждое стихотворение в нем имеет свою пару, синонимическую или антони­ мическую. Учась в Париже, в Сорбонне, Тредиаковский тосковал по России и излил свою ностальгию в «Стихах похвальных России»; с другой стороны, центр европейской культуры и образованности, Па­ риж, не мог не вызвать его восторгов. Так возникает следующая пара

Тредиаковский В.К. Избранные произведения. Л., 1963. С. 56—58. Далее тексты Тредиаковского цитируются по этому изданию с указанием страницы в скобках.

стихотворений, тоже эмоционально противоположных: одно и то же чувство — любовь — выражается в разных лирических интонациях:

Начну на флейте стихи печальны, Зря на Россию чрез страны дальны: Ибо все днесь мне ее доброты

Мыслить умом есть много охоты (60).

Красное место! Драгой берег Сенеки! Кто тя не любит? разве был дух зверски! А я не могу никогда забыта, Пока имею здесь на земле быти (77).

Столь же прочные парные отношения связывают между собой два образца пейзажной лирики Тредиаковского: «Песенка, которую я сочи­ нил, еще будучи в московских школах, на мой выезд в чужие край» и «Описание грозы, бывшия в Гааге» предлагают читателю описание двух контрастных состояний природы — весенний расцвет и грозовое ненастье, сопряженные с двумя контрастными лирическими эмоциями

— радостного подъема и ужаса:

Наконец, и два любовных стихотворения, включенных в состав сборника, тоже представляют собой диалогическую оппозицию. В пес­ не «Прошение любве» поэт обращается к богу любви Купидону с просьбой «покинуть стрелы», то есть не разжигать больше любовного огня в сердцах, и так уже «уязвленных» стрелами Амура; в «Песенке любовной» — просьба прямо противоположного характера: мольба о любви обращена к неприступной красавице:

Примечательно, что в обоих стихотворениях любовь осознается как противоречивое, неоднозначное чувство: «сладкая мука», «жестокость паче рока», то есть и здесь в диалог вступают контрастные психологи­ ческие состояния и эмоции.

Но, пожалуй, самое примечательное в сборнике Тредиаковского то, что ровно половина его текстов — 16 из 32 — написана на француз­ ском языке: свои французские стихотворения Тредиаковский включил

98

в свой поэтический сборник на равных правах с русскими. И то, что за исключением одного случая Тредиаковский не дает перевода француз­ ских текстов (в современных изданиях они выполнены М. Кузминым)

— весьма показательно: адресат стихотворений Тредиаковского — это новый, образованный русский читатель, в равной мере владеющий своим и чужими языками.

Весь сборник в целом пронизан идеей диалога противоположных начал — радости и скорби, любовного счастья и любовной муки, тос­ ки по родине и восторга перед Европой, весеннего цветения и грозно­ го катаклизма в природе, наконец, диалога двух языков, двух культур

— русской и французской. И в этом смысле он является своеобразным зеркалом духовной жизни молодого человека первых десятилетий XVIII в., живущего на переломе эпох и исторических судеб своей страны и культуры.

Своеобразным смысловым центром всего сборника является «Ода о непостоянстве мира», переведенная Тредиаковским на французский язык под названием «Та ж самая ода по-французски»: диалогизм па­ раллельных текстов дополнен в этой паре стихотворений тематиче­ ским диалогизмом. Как это явствует из самого названия, лирический сюжет «Оды о непостоянстве мира» определен поэтической рефлек­ сией о непрочности 0 переменчивости природы, жизни и человека, ко­ торые созданы*?йз противоречий и постоянно колеблются между про­ тивоположностями:

Бой у черного с белым, У сухого есть с влажным. Младое? Потом спелым, Бывает легко важным, Низким — высоко (78).

Эта ода Тредиаковского — своеобразный концентрат мироощуще­ ния, свойственного ему и всем его современникам, людям той истори­ ческой эпохи, когда стремительно меняющаяся действительность со­ здавала и представления о неограниченных возможностях в преобразо­ вании реальности, и ощущение зыбкости и непрочности мира, в кото­ ром нет ничего постоянного, включая и самого человека.

совские метры, а к началу 1760-х разработал метрический аналог ан­ тичного гекзаметра — шестистопный дактило-хореический стих.