Лебедева_История рус_лит_18_век

сать и считать было вполне личным, случайным и достаточно редким делом. Поэтому на первых порах Петр широко практиковал отсылку молодых людей за границу с целью обучения практическим светским наукам.

Параллельно и в России складывается целая сеть образовательных учреждений — первообраз той трехступенчатой системы образования, которую мы имеем сейчас. В начальных школах (они назывались «цыфирные», и в них принимали детей всех сословий, кроме крепостных) обучали чтению, письму и счету; в средних специальных — математи­ ческих, навигацких, штурманских, артиллерийских и инженерных — готовили чиновников гражданской службы и младших офицеров для армии и флота; высшее гуманитарное образование давала Московская Славяно-греко-латинская академия, где традиции духовного образова­ ния, основанные на изучении древних авторов, были использованы для формирования первооснов светской гуманитарной науки и культуры.

Оживление образовательного дела в России, быстрый рост массы грамотных людей и острая потребность в учебной литературе стиму­ лировали книгоиздательское дело. За время царствования Петра I было издано более 600 названий книг и брошюр — больше, чем за всю предшествующую историю существования русской печати. И в этой отрасли культурной реформы тоже сказалась ее общая европейская ориентация. Почти все книги, изданные при Петре I, были переводны­ ми, и их тематический состав точно отражал практический, деловой характер культурной реформы. Это были учебные пособия по матема­ тике, географии, военному делу и т. д. Новое геополитическое положе­ ние России, которое Петр I стремился завоевать и упрочить, мотивиро­ вало его специальную заботу о светской «душеполезной» литературе, способной внушить читателю моральные правила и воспитать из него гражданина и патриота. Этому способствовали своеобразные сво­ ды-справочники по античной культуре, помогавшие русскому читате­ лю быстро войти в мир символики и образности европейского искус­ ства: «Символы и эмблемы» — антология, включавшая изображение и описание 840 эмблем, наиболее употребительных в европейском ис­ кусстве, а также «Апофегмата» — антология изречений, анекдотов и коротких повестей, в которых упоминались имена философов, писате­ лей, политиков Древней Греции и Рима.

Роль нравоучительного чтения играли дважды переизданные при Петре басни Эзопа, «Овидиевы фигуры в 226 изображениях» («Мета­ морфозы» Овидия) и «Библиотека богов» Аполлодора. Наконец, исто­ рические труды и труды по государственному праву были призваны воспитывать гражданские чувства: «Книга Квинта Курция о делах со-

20

деянных Александра великого царя Македонского», «История в ней же пишут о разорении града Трои», «История о разорении последнем свя­ того града Иерусалима от римского цесаря Тита сына Веспасианова <...>». Нетрудно заметить, что все эти исторические сочинения четко тематически соотнесены с политической злобой дня: истории антич­ ных полководцев и властителей соотносятся с русской исторической современностью, и написанная при Петре I «Гистория Свейской [шведской] войны» ставит русскую военную историю в контекст евро­ пейский.

Но, пожалуй, наиболее наглядно практический характер культур­ ной реформы Петровской эпохи демонстрирует знаменитое «Юности честное зерцало, или показание к житейскому обхождению» (1717) — первый учебник хорошего тона, дающий правила светской общежи­ тельной морали и нормы бытового поведения в обществе. По тому, ка­ кие советы дает «Юности честное зерцало» русским молодым людям, можно легко представить себе уровень культуры бытового поведения, свойственный основной массе сословной верхушки нации:

Над ествою не чавкай, как свинья, и головы не чеши; не проглотя куска не говори, ибо так делают крестьяне. Часто чихать, сморкать и кашлять непригоже. <...> Меж­ ду тем не замарай скатерти и не облизывай перстов, около своей талерки не делай забора из костей, корок хлеба и прочего. Когда престанешь ясти, возблагодари Бога, умой руки и прополощи рот1.

Эти элементарные вещи соседствуют в «Юности честном зерцале» с советами, ориентированными на воспитание типа общеевропейской культуры бытового поведения, характерной для образованного дворян­ ства:

Младый шляхтич, или дворянин, ежели в ексерциции [обучении] своем совершен, а наипаче в языках, конной езде, танцовании, в шпажной битве и может добрый раз­ говор учинить, к тому же красноглаголив и в книгах научен, оный может с такими досуги прямым придворным человеком быти2.

Нетрудно заметить, что уже в самом начале века сложился тот ко­ декс поведения и навыков, который на протяжении всего дворянского периода русской культуры будет определять бытовой облик среднеста­ тистического дворянина: иностранные языки, верховая езда, фехтова­ ние, танцы, светский разговор — все это неотъемлемые признаки вос­ питанного дворянина, почерпнутые из европейского дворянского быта.

Таким образом, любая отрасль реформаторской деятельности Пет­ ра I — будь то политика, экономика или культура — неуклонно бази-

1Русская литература XVIII в. 1700—1775. М., 1979. С. 12.

2Там же. С. 10.

21

руется на двух основополагающих опорах: европеизм и секулярность (светскость). Это и есть то самое, что называется «переломом» в наци­ ональной культурно-исторической традиции, который Петру I как го­ сударственному деятелю ставят в заслугу и упрек. В результате ре­ форм первой четверти XVIII в. Россия стала европейской страной не только по географическому положению, но и по типу государственно­ сти, экономики и культуры.

Все эти начинания в целом и каждое в отдельности весьма проти­ воречивы. То, что в результате реформ Петра I Россия стала мощной европейской державой, — это безусловная заслуга Петра I как велико­ го государственного деятеля. Но какой ценой совершались эти преоб­ разования и какой деспотический, антидемократический характер уже при Петре I приобрела созданная им государственная власть — это то­ же хорошо известный исторический факт. В эпоху государственных преобразований был дан мощный толчок национальной промышленно­ сти и торговле, но практически абсолютно не затронутым реформой осталось аграрное производство, основа основ русской экономики. Ин­ ститут крепостного права и земельной собственности был, пожалуй, единственной отраслью русского законодательства и политэкономической реалией, которых ни в малой мере не коснулся либерализм евро­ пейской модели фермерского и арендного землепользования. Напро­ тив, именно при Петре I крепостное право приобрело наиболее жест­ кие и беспощадные формы.

Что же касается культурной реформы, создавшей новый тип рус­ ского культурного и образованного человека и тем самым стимулиро­ вавшей поистине небывалый взлет русской культуры классического периода, то и здесь тоже есть свои сложности. Разумеется, эта отрасль Петровских реформ закономерно воспринимается как наиболее успеш­ ный и безусловный аспект его деятельности. Россия органично воспри­ няла общеевропейский тип культуры, не утратив при этом националь­ ного культурного своеобразия. Однако следствием этой органичной легкости культурной перестройки стал не только высочайший уровень, которого русская культура нового времени достигла уже к концу XVIII в. Как справедливо заметил Ю. М. Лотман, «реформа Петра при­ вела не к смене старой культуры новой, а к созданию культурного многоязычия. Крайним его выражением было то, что социальные по­ люса — крестьянин и дворянин — начали терять общность культурно­ го языка» . Так сословная поляризация дополнилась культурно-идеоло­ гическим расколом. Крестьянин остался при старой допетровской

1 Лотман Ю. М. Очерки по истории русской культуры XVIII в. С. 139.

22

культуре, застывшей в своем развитии и пресекшейся в момент начала Петровских реформ1. Дворянин же — или вообще просто образован­ ный человек (в смысле сословной принадлежности состав деятелей культуры XVIII в. весьма демократичен: от крестьянина Ломоносова, поповича Тредиаковского до аристократов Кантемира, Сумарокова и Капниста) — воспринял динамичную, перспективную, блистательную, но отнюдь не общенациональную культурную традицию.

И что особенно важно: эта культурная традиция таила в себе заро­ дыш еще одного рокового русского раскола. Самим своим смыслом персоналистская культура общеевропейского типа противоречила ос­ новам русской деспотической абсолютной власти, которые были зало­ жены царствованием Петра в новой эпохе русской истории. По самой своей природе общеевропейский тип секулярной культуры исповедует идеологию самостоятельной ценности отдельной человеческой лично­ сти, с которой должны считаться все формы социума. Если что-то и может подчинить такую личность обществу, то это только ее разум и свободная воля. Именно эту идеологию персонализма, обостренное личностное начало и восприняла новая образованная Россия вместе с суммой культурных достижений Западной Европы. Но традиционно соборный русский общественный быт и традиционно коллективист­ ское массовое сознание от этого не утратили ни своих позиций, ни своей актуальности. Да и государство, во имя которого на первых по­ рах эта новая культура создавалась, отнюдь не отличалось уважением к правам личности. Напротив, русская власть весьма была склонна считать, что личность — ничто, а государство — все. Ср. характерный лозунг сумароковского тирана Димитрия Самозванца: «Не для народов я — народы для меня!» и увещание Тредиаковского Екатерине II: «Он есть царь, чтоб был человек всем людям взаимно».

Таким образом, еще одним — незапланированным — результатом петровских преобразований в их исторической перспективе явилась ситуация двойного раскола: культурный раскол между высшим и низшим сословиями и идеологический раскол между интеллигенцией и властью. Уже при ближайших преемниках Петра он дал о себе знать, и на протяжении всего классического периода русской культуры со­ ставлял неизменную идеологическую и политическую почву межсос­ ловных конфликтов и антиправительственных выступлений — от вос­ стания Пугачева до восстания декабристов.

Но в эпоху Петра эта ситуация была сглажена мощным обаянием личности императора, гражданской экзальтацией, которую породили

Ср. упоминание безавторской гистории об английском милорде Гереоне в поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

23

проснувшееся национальное самосознание и патриотическая гордость, динамизмом стремительного подъема России к высотам европейской образованности и науки. В этих исторических условиях и начинается новая русская литература. И, несмотря на то, что она представлена во всех трех родах словесного творчества — лирике, драме и эпосе — наибольшей характерностью и перспективностью отличается именно ранняя проза XVIII в. На ней мы и остановимся подробнее.

ходную эпоху очень интенсифицировался. По составу рукописных сборников повестей может быть реконструирован жанровый состав массовой русской беллетристики первой четверти XVIII в., в недрах которой сформировался тип безавторской гистории Петровской эпохи

— и при очевидной своей зависимости от древнерусской повествова­ тельной традиции (анонимность и рукописность — характерные при­ знаки повестей Петровской эпохи, роднящие ее с древнерусской лите­ ратурой), а также от западноевропейской модели жанра (типологиче­ ский авантюрный сюжет), безавторские гистории, ориентированные на свою историческую современность и создаваемые людьми своей эпо­ хи, отразили и новизну русского общественного быта в начале XVIII в., и новый тип сознания своих безымянных авторов1.

Одним из наиболее типичных образцов жанра является «Гистория о российском матросе Василии Кориотском и о прекрасной королевне Ираклии Флоренской земли». Композиционно произведение распадает­ ся на две неравные части: первая, более лаконичная, повествует о жиз­ ни молодого дворянина Василия Кориотского, пошедшего на государе­ ву службу, а вторая, более пространная — о его невероятных приклю­ чениях в Европе. Первая часть имеет ярко выраженный бытоописательный характер; вторая, более условная, выстроена отчасти по об­ разцу русских народных былин и разбойничьих сказок, отчасти же — по образцу западноевропейской любовно-авантюрной повести2. Одна-

См. об этом подробнее: Кузьмина В. Д. Повести Петровского времени // История рус­ ской литературы: В 14 т. М.; Л., 1941. Т. 3. С. 118.

2 Так, исследователи отмечают несомненное знакомство безымянного автора «Гисто­ рии...» с сюжетами повестей об испанском шляхтиче Долторне и о семи мудрецах. — Там же. С. 124.

24

ко на фоне этой хорошо ощутимой повествовательной традиции стано­ вится еще очевиднее новизна реальных примет быта Петровской эпо­ хи, зафиксированных в повести, а также новизна героя и принципов повествования.

Новшества начинаются буквально с зачина повести: «В Российских Европиях некоторый живяше дворянин...»1. Совершенно очевидно, что Россия могла быть названа «Российскими Европиями» не раньше, чем к исходу царствования Петра I, и только в «Российских Европиях» могла осуществиться та типичная биография молодого дворянина Пет­ ровской эпохи, начальный этап которой вполне традиционен — герой уходит из дому от «великой скудости», но дальнейшие события непос­ редственно обусловлены новизной русского бытового уклада, потому что на службу Василий Кориотский поступает не куда-нибудь, а во флот. Флот — символ всего нового в русской жизни начала XVIII в., любимое детище Петра, самый удобный трамплин для карьеры, по­ скольку именно матросы и флотские офицеры чаще всего отправля­ лись за границу для получения образования.

Так случилось и с героем безавторской гистории: «Во единое же время указали маршировать и добирать младших матросов за моря в Галандию, для наук арихметических и разных языков» (50); личное стремление к образованию, весьма типичное для молодых дворян Пет­ ровской эпохи, быстро понявших необходимость нового образования для занятия высоких государственных постов, послужило основанием для следующего этапа биографии героя: « <...> но токмо он по жела­ нию своему просился, чтоб его с командированными матросами по­ слать за моря в Галандию для лучшего познания наук» (50). С этого момента начинается триумфальное шествие героя по Европе: любой поворот в биографии Василия (служба у голландского купца, пребыва­ ние на разбойничьем острове, жизнь в Вене при дворе цесаря, финаль­ ное воцарение во Флоренции) приводит гражданина «Российских Ев­ ропий» к самому высокому положению, возможному в данной ситуа­ ции.

Начиная с первых самостоятельных шагов в жизни, службы во флоте, Василий неизменно демонстрирует качество, которое вызывает к нему уважение всех, с кем бы ни свела его судьба: «И за ту науку на кораблях старшим пребывал и от всех старших матросов в великой славе прославился» (50); голландский купец «усмотрел его в послуша­ нии и в науках зело остра и зело возлюбил <...> лучше всех своих

1 Русская литература XVIII в. Л., 1970. С. 50. Далее текст повести цитируется по этому изданию с указанием страницы в скобках.

25

приказчиков стал верить» (50); разбойники выбрали его атаманом, «понеже видев его молодца удалого и остра умом» (52); цесарь полю­ бил Василия как родного брата: «понеже я вижу вас достойна разума, то вас жалую сердцем искренним <...> Государь мой братец Василий Иванович, во истину всякой чести достойной!» (54—55). Таким обра­ зом, причиной повсеместного уважения к российскому матросу и его феерических достижений становятся его личные достоинства — ум, образованность и инициатива, те самые качества, которые именно в Петровскую эпоху начали позволять рядовым гражданам выдвигаться на авансцену русской общественной жизни. Новый критерий ценности человеческой личности, выработанный Петровской эпохой, со всей своей убедительностью воплощен в личности и биографии Василия Кориотского.

Кроме реальной новизны русского общественного быта в повести о российском матросе нашел свое отражение и новый тип личности, по­ рожденный новым временем русской истории. Его новизна более всего заметна, может быть, потому, что проявляется она на фоне достаточно хорошо ощутимых традиционных черт положительного героя фольк­ лорных жанров и древнерусской повести. В качестве приказчика гол­ ландского купца, торгующего в Европе с «великой прибылью», Васи­ лий весьма напоминает героя новгородских былин, предприимчивого и удачливого «гостя»; на разбойничьем острове он — «удалой добрый молодец», герой разбойничьих фольклорных сказок. С положительным героем древнерусской повести российского матроса роднят такие тра­ диционные добродетели, как отцелюбие («чти отца своего»): «Госу­ дарь мой батюшко! Прошу у тебя родительского благословения» (50), благочестие: «И как он, Василий, от великого ужаса, лежа на острове, очнулся и взыде на остров и велие благодарение воздав Богу, что его Бог вынес на сухое место живого» (51) и чинопочитание: «Пожалуй, государь великий царь, меня недостойного остави, понеже я ваш раб, и недостойно мне с вашею персоною сидеть, а достойно мне пред ва­ шим величеством стоять» (54).

Эта живая преемственность образа нового «героя времени» Петров­ ской эпохи по отношению к образцам положительных героев фолькло­ ра и древнерусской повести подчеркивает те свойства характера Васи­ лия, которые могли сформироваться только в Петровскую эпоху, с ее европеизированным бытом, ассамблеями, раскрепощением женщины от замкнутой домашней жизни и культом галантности и «политеса», определившими новый тип эмоциональной культуры и культуры лю­ бовных отношений. Согласно идеалу Петровской эпохи в отношении к

26

прекрасной королевне Ираклии Василий обрисован как «учтивый кава­ лер». Европейская культура любовного чувства, которое проявляет се­ бя в коленопреклонении, игре на арфе, стихотворном воспевании пре­ красной дамы и утонченной любезности взаимоотношений, нашла свое воплощение в повествовании о взаимной любви российского матроса и прекрасной королевны:

И как увиде Василий, паде от ее лепоты на землю <...>. Сей Василий, встав на ко­ ленки, рече: «Государыня, прекрасная девица, королевна <...>» (53); Василий, взяв арфу, нача жалобную играть и петь арию:

Ах, прекрасный цвет, из очей моих нынче угасаешь, Меня единого в сей печали во гроб вселяешь.

Или ты прежнюю любовь забываешь, А сему злому губителю супругою быть желаешь. Точию сей мой пороль объявляю

И моей дражайшей воспеваю <...> (58).

Эта новая эмоциональная культура проявлена в Василии настолько ярко, что Ираклия сразу видит в нем воспитанного, учтивого, благо­ родного и утонченного человека — совокупность признаков нового идеала личности, обозначавшаяся в Петровскую эпоху понятием «ка­ валер»:

И стала его вопрошать: «Молю тя, мой государь, ваша фамилия како, сюда зайде из которого государства, понеже я у них, разбойников, до сего часу вас не видала, и вижу вас, что не их команды, но признаю вас быть некоторого кавалера» (53).

Достоверная типичность психологического склада нового человека, придает новый смысл традиционно-условному, сказочно-авантюрному повествованию о невероятных успехах российского матроса в Европе.

Влюбое другое время русской истории общая схема жизненного пути Василия от «великой скудости» до женитьбы на Флоренской королевне и царствование во Флоренции могла быть воспринята только как вари­ ация на распространенный сказочный сюжет. В Петровскую эпоху та­ кая сказка имела совершенно реальную возможность сделаться былью. Всем хорошо была памятна судьба посадского сына Алексашки Меншикова, который начал свой жизненный путь, торгуя подовыми пиро­ гами, а при Петре I стал вторым по силе и влиянию человеком в госу­ дарстве. И если российский император Петр I мог жениться на пре­ красной мариенбургской пленнице Марте Скавронской, которая после его смерти царствовала под именем Екатерины I, то почему бы коро­ левне Ираклии Флоренской земли не выйти замуж за российского мат­ роса и не принести ему в приданое королевский престол Флоренции?

Вэтом ощущении неограниченных социальных возможностей умного, образованного, нравственного и инициативного человека тоже живет реальный дух Петровской эпохи.

27

Но, пожалуй, самое главное, чем историческая эпоха первого трид­ цатилетия XVIII в. определила поэтику возникшей в это время безав­ торской гистории и чем ярче всего характеризуется принадлежность этого жанра к новой литературе, является доминантное положение ка­ тегории героя в системе эстетических категорий повествования. И сю­ жет, и композиция, и стилистика повести определены центральным по­ ложением характера, задачей его максимально полного раскрытия. Все сюжетные эпизоды повести — служба во флоте и пребывание у гол­ ландского купца, жизнь на разбойничьем острове и пребывание при австрийском дворе, чудесное избавление от козней Флоренского адми­ рала, служба в работниках у бедной старушки в богадельне и, нако­ нец, женитьба на Ираклии и царствование во Флоренции — выстрое­ ны по принципу контраста, перепада жизненных ситуаций от счастья к несчастью, от бедности к благополучию, в которых лучше всего могут проявиться личные достоинства и свойства характера. Причем между собой эти эпизоды соединяются кумулятивно, по типу простого после­ довательного нанизывания типологических авантюрно-сказочных и бытовых положений. В каждом из них есть свой второстепенный пер­ сонаж, соотнесенный с образом Василия по принципу аналогии или контраста: отец Василия в зачине повести, голландский купец, разбой­ ники, цесарь, Флоренский адмирал, бедная старушка и Флоренский ко­ роль — все эти персонажи строго замкнуты рамками своего сюжетно­ го эпизода и появляются в повести (за исключением Ираклии) по од­ ному разу с единственной целью: раскрыть новую черту в духовном облике центрального героя, который является единственным объединя­ ющим началом этого пестрого и разнообразного повествования.

Это центральное, первопричинное положение категории героя, ко­ торая обусловливает и сюжет, и композицию, и стиль повести, являет­ ся одним из наиболее ярких показателей нового культурно-историче­ ского мировоззрения, принесенного в русский быт западническими ре­ формами Петровской эпохи. Пусть «гистория» пока что остается ано­ нимной и рукописной в традициях древнерусской культуры, образ ее героя и вся структура повествования неоспоримо свидетельствуют о том, что идеология персонализма, понимание ценности индивидуаль­ ной личности уже стали достоянием массового культурного сознания в те годы, когда безымянный автор создавал свою повесть.

«Гистория о российском матросе Василии Кориотском...», стоящая в преддверии новой русской литературы, обозначила собой робкие и на первых порах трудно различимые истоки одного из важнейших идеолого-эстетических направлений развития русской литературы не только XVIII, но и XIX в.: поиски эпохального типа личности, стрем-

28

ление постигнуть человека через его историческую эпоху, а историю и суть исторической эпохи — через формируемый ею тип личности. Го­ воря высоким слогом — российский матрос Василий Кориотский явля­ ется первым «героем нашего времени» в новой русской литературе. Таким образом, безавторские гистории Петровской эпохи лежат у ис­ токов одной из наиболее мощных жанровых традиций русской литера­ туры — традиции исторического романа и романа о современности.

с анонимной рукописной повестью Слово — это уже европеизирован­ ное явление русской словесной культуры. Его авторская принадлеж­ ность Феофану Прокоповичу принципиально важна для жанрово-сти- левой модели, в которую воплотилась у Феофана традиционная ора­ торская речь. Кроме того, Слово существовало не только в жанре уст­ ного публичного красноречия, но и в печатной книжной форме: как правило, тексты речей Феофана печатались по произнесении отдель­ ными брошюрами. Однако, как безавторские гистории являют собой сложный сплав традиционных форм с новыми эстетическими воззре­ ниями, так и европеизированное ораторское Слово Феофана тесно свя­ зано с предшествующей культурной традицией, поскольку является се­ куляризацией одного из глубоко укорененных в национальной куль­ турной традиции жанров — церковной проповеди.

Личность Феофана Прокоповича (1681—1736), крупнейшего цер­ ковного иерарха и одного из главных сподвижников Петра I на пути секуляризации русской культуры и отделения церкви от государства, служителя культа и светского культурного деятеля, оратора, проповед­ ника и витии, подчинившего церковную проповедь пропаганде поли­ тических, военных, экономических, культурных реформ Петра I, для переходной эпохи русской истории является своеобразным воплоще­ нием того соединения крайностей в единое синкретическое целое, из которого растет русская светская культура нового времени. Професси­ ональным литератором, несмотря на свои драматургические и лириче­ ские опыты, Феофан отнюдь не был. И наиболее репрезентативный жанр его наследия — Слово — сам Феофан, безусловно, не рассматри­ вал как литературный. Однако волею исторических судеб новой рус­ ской литературы ораторское искусство Феофана оказалось непосредст-

29