Генрих Гомперц – Жизнепонимание греческих философов и идеал внутренней свободы 1

282

чительныхъ слѣдовъ и отнюдь не порываетъ рѣшительно съ тра­ диціонными рамками самоискупленія. Но какъ его специфическія чувствованія, такъ и общая окраска его вдохновенія не смогли выразиться въ характерныхъ положеніяхъ. А его порывъ, замѣ­ няющій интимностью к теплотою недостающее ему величіе и огонь

славляетъ красоту чувственной видимости, какъ символъ духовной дѣйствительности, нежели въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ изобра­ жаетъ высшіе моменты своей боговдохновенной восторженности. Слѣдовательно, личное своеобразіе здѣсь слѣдуетъ больше искать въ обыкновенной окраскѣ настроенія, какъ она отражается на изложеніи, нежели въ особенныхъ опредѣленіяхъ самого ученія. Содержаніе этого ученія мы можемъ выразить теперь, въ цѣляхъ предварительнаго обозрѣнія, въ немногихъ положеніяхъ.

Блаженство есть объективное состояніе души, именно ея теоретическая дѣятельность. Эта послѣдняя становится возмож­ ной, когда, благодаря отвращенію отъ чувственности, преодолѣ­ вается то препятствіе, которое возникаетъ передъ душой благо­ даря ея соединенію съ тѣломъ. Она завершается, если въ экста­ тической безсознательности сливается воедино съ божественнымъ (^изначальнымъ основаніемъ». Но человѣкъ во всякой практиче­ ской дѣятельности вынужденъ пользоваться внѣшними вещами. Въ то же время эта чистая теорія можетъ отвлечься отъ всѣхъ этихъ вещей, и наше счастье поэтому независимо отъ всего внѣш­ няго: мы внутренне свободны. Но для свободнаго всякое внѣш­ нее явленіе представляется не какъ нѣчто серьезное, а какъ игра. А то, что вообще изъ этого считается дурнымъ и непріятнымъ, сливается для мудреца вмѣстѣ со всѣми другими элементами въ безукоризненно прекрасную гармонію міровой игры. Такимъ об­ разомъ, онъ не только субъективно чувствуетъ себя свободнымъ отъ зла, но и объективно не усматриваетъ уже во всемъ мірѣ никакого зла.

Пользуясь плотиновскими «Эннеалами», я хочу изложить теперь нѣсколько подробнѣе этотъ ходъ мыслей.

Что «блаженство* представляетъ собой объективно душевное, а не субъективно сознательное состояніе,— эта предпосылка ле­ житъ въ основаніи всѣхъ не-гедоническихъ системъ грековъ. Въ особенности же для П л а т о н а само собою понятно, что правиль­ ное отношеніе трехъ душевныхъ силъ, совершенно такъ же, какъ

283

тѣлесное здоровье, мыслится, какъ конституціонное благополучіе. Оно хотя и можетъ влечь за собой связанныя со счастьемъ чувства, но само по себѣ есть исключительно «правильное устро­ еніе». И, дѣйствительно, нельзя отрицать того, что существен­ нымъ моментомъ въ отношеніи къ свободѣ и несвободѣ является психофизическое соотношеніе силъ, которое симптоматически выражается въ желаніяхъ. Въ данномъ случаѣ безразлично, что ради своихъ потребностей мы можемъ понимать универсальное утвержденіе желанія, какъ «цѣль», и можемъ приписывать ему это соотношеніе силъ исключительно, какъ условіе и средство. Но хотя это объективное понятіе счастья, въ невысказанной формѣ, господствуетъ почти надо всей античной этикой, однако, Пло ­ т и н ъ впервые высказалъ и обосновалъ его съ недвусмысленной яснетью. Онъ затрогиваетъ при этомъ одну мысль, которая именно въ новѣйшее время, повидимомѵ, должна оказаться очень плодотворной для разсмотрѣнія всей духовной жизни. Это—мысль о томъ, что всякій сознательный процессъ есть реакція на раз­ драженіе, которое безъ такой реакціи уничтожило бы существую­ щее состояніе спокойствія и равновѣсія; что, слѣдовательно, для всякаго сознанія рѣчь идетъ о «самосохраненіи», которое можно мыслить или (вмѣстѣ съ Г е р б а р т о м ъ ) какъ «самосохраненіе» души противъ психическихъ «нарушеній», или же (вмѣстѣ съ А в е н а р і у с о м ъ ) , какъ «самосохраненіе» центральной нервной системы противъ біологическихъ -«жизнеразностей». Нашъ фи­ лософъ—новоплатоникъ дѣлаетъ тотъ же самый выводъ—что сознаніе вообще есть симптомъ нарушенія—изъ того факта, что и въ тѣлѣ процессы, остающіеся въ здоровомъ состояніи без­ сознательными, въ больномъ становятся болѣзненно ощутимыми* что, слѣдовательно, и тѣлесно нормальное состояніе менѣе со­ знательно, нежели ненормальное *). И онъ выводитъ, далѣе, отсюда, что подобнымъ же образомъ будетъ обстоять дѣло и съ душевнымъ здоровьемъ: «блаженство», и не сознаваемое нами, въ такой же мѣрѣ будетъ существовать, какъ продолжаетъ суще­ ствовать объектъ, хотя бы его образъ и не отражался уже въ зеркалѣ а).

Объективное состояніе, составляющее блаженство человѣка, представляло для П л а т о н а господство разума надъ дру-

*) Enn. V. 8. 11, р. 553.

Enn. I. 4. 10, р. 36.

противъ, мы должны будемъ сказать: точно также и плотиновскін экстазъ есть лишь повышеніе и завершеніе платоновскаго порыва. Но описаніе этого экстаза является типичнымъ для всѣхъ мистиковъ: не только для тѣхъ, которые непосредственно или посредственно могутъ зависѣть отъ Пл о т и н а , но и для тѣхъ древнихъ индусовъ, аііяніе которыхъ (конечно, все же, мыс­ лимое) на П л о т и н а остается, по меньшей мѣрѣ, довольно про­ блематическимъ. 3) Именно то состояніе, въ которомъ завер­ шается познавательный процессъ, лежитъ далеко за предѣлами всякой разумной дѣятельности 4) и больше походитъ на состо­ яніе «вдохновенныхъ и восторженныхъ». °) Точнѣе: сознаніе

*) Enn. V. 3. U. р. 512.

2 S 6

здѣсь вообще уничтожается *)—оно всегда обнаруживаетъ вѣдь недостатокъ совершенства—: ибо *2) этого «созерцанія» душа достигаетъ лишь въ томъ случаѣ, если она «ничего уже не знаетъ, и даже себя самое», она даже 3) «ни разу не познаетъ

которой теперь изслѣдованы, и спросимъ: почему существуетъ въ

реннюю свободу. Со своей тонкой манерой, которая допускаетъ суевѣріе лишь постольку, поскольку его можно понимать только символически и такимъ образомъ одухотворять, П л о т и н ъ такъ

1)Enn. V. 5. 6, р. 525.

2)Enn. VI. 9. 7. р. 765.

3)Enn. VI. 7. 35, р. 727.

♦) Enn. V. 8. Н, р. 552; VI. 7. 34, р. 725; VI. 9. 3, р. 760. *) Enn. VI. 9. 9, р. 769.

°) Enn. V. 5. 8, р. 527. r) Enn. VI. 7, 36, р. 725.

287

выражаетъ эту мысль: !) «Всякое отношеніе къ чему-либо дру­ гому есть очарованіе этимъ другимъ... и только отношеніе къ себѣ самому свободно отъ очарованія. Поэтому всякая практи­ ческая дѣятельность и всякая жизнь практика очарована; ибо

тельность совершенно независима отъ всего внѣшняго. Ибо гдѣ и при какихъ обстоятельствахъ обращаемъ мы свои взоры ввысь,—это совершенно безразлично. *) И попадаютъ ли или нѣтъ мои родственники въ плѣнъ,—это ничего не измѣняетъ въ моемъ познаніи, что и они могутъ оказаться въ такомъ положе­

можетъ лишь получить въ качествѣ предмета другія судьбы. Но всегда онѣ прекрасны, да, тѣмъ болѣе прекрасны, чѣмъ тяжелѣе положеніе». «Ибо—думаетъ окъ 7)—въ томъ обнаруживается величайшая сила, если ты умѣешь должнымъ образомъ восполь­ зоваться зломъ». Если поэтому 8) утверждаютъ, что «для доб­ раго нѣтъ никакого зла, а для дурного нѣтъ никакого блага, то утверждаютъ это съ полнымъ правомъ». Бѣдность и болѣзнь не

Knn. IV. 4. 43, р. 433. *) Епп. III. 8. 6, р. 347.

*) Enn. IV. 4. 19, р. 411 п сл. 4) Enn. I. 4. 38, р. 39.

*) Enn. 1. 4. 7, р. 34. G) Enn. I. 4. 13, р. 37. ') Enn. III. 2. 5, р. 259. в) Enn. III. 2. 6. р. 259.

268

имѣютъ, слѣдовательно, для добраго никакого значенія г)і но столь же мало значитъ для него перенесеніе несправедливости *). И если*3) кто является добродѣтельнымъ, то онъ является самоудо­ влетвореннымъ въ счастьѣ и въ добрѣ, ибо нѣтъ ни одного блага,

благами, а другой противоположнымъ, то мы скажемъ, они обла­ дали бы одинаковымъ счастьемъ... Или оыъ нс былъ бы уже мудрымъ, если бы не освободился отъ всѣхъ представленій объ этихъ вещахъ, если бы онъ не сдѣлался какъ бы совершенно дру­ гимъ благодаря вѣрѣ въ то, что онъ никогда не будетъ пережи­ вать зла*. Именно все подобное не страшно, а оно есть предметъ страха лишь для дѣтей. s) Но если мудреца, помимо его хотѣнія,

Епп. Ш. 2. 5, р. 2S5. а) Enn. И. 9. 9, р. 207.

3)Епп. I. 4. 4, р. 32.

4)Епп. I. 4. 7, р. 34. *) Епп. I. 4. 14, р. 3$.

e) Епп. L 4. 12. р. 37. 7) Епп. I. 4. 15, р. 3$. *) Епп. I. 4. 8, р. 35. ») Епп. I. 4. 15. р. 38. lù) Епп. III. 6. 7, р. 310.