СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
Проблемы конфессиональной истории актуальны для современной историографии. Об этом свидетельствуют многочисленные публикации по данной тематике. Но вместе с тем существует необходимость обратиться к анализу тематических исследований, изданных еще в XIX–XX вв. Одним из профессиональных историков, занимавшихся изучением Брестской церковной унии, являлся Платон Николаевич Жукович (1857–1918).
П. Н. Жукович родился в городе Пружаны Гродненской губернии, но основная часть его научной и педагогической деятельности прошла в Санкт-Петербургской духовной академии, где он заведовал кафедрой гражданской истории. В 1901 г. ученый опубликовал труд «Сеймовая борьба западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 г.)», за которую ему была присуждена докторская степень [1, с. 104].
Интерес Платона Николаевича Жуковича к церковно-исторической проблематике был определен его происхождением (он родился в семье протоиерея), образованием (окончил последовательно Кобринское духовное училище, Литовскую духовную семинарию и Санкт-Петербургскую духовную академию) и огромным интересом исторической науки Российской империи к изучению так называемых западнорусских земель [2, с. 224].
П. Н. Жукович не был первым, кто изучал историю Брестской церковной унии. Его учитель Михаил Осипович Коялович в 1859–1861 гг. издал труд «Литовская церковная уния» в двух томах. Значительный резонанс в обществе вызвали публикуемые с 1865 г. «Акты Виленской археографической комиссии». Но никто до Платона Николаевича не рассматривал вопрос с точки зрения борьбы православных верующих с униатством.
Хронологически борьба с унией совпадает с периодом правления в Речи Посполитой и Великом княжестве Литовском Сигизмунда III Вазы (1587–1632), наиболее непримиримого к иноверцам короля, являвшегося активным сторонником католической экспансии. Однако политическое устройство Речи Посполитой позволяло православной шляхте использовать сеймовую трибуну для защиты своих прав. Сам П. Н. Жукович выделил первые два десятилетия в правлении короля как наиболее важные для противников унии, поскольку основным инструментом борьбы в этот период стали общественные прения на сеймах, как поветовых, так и общегосударственных.
Православные иерархи не участвовали в процессе подготовки унии до 1590 г. Они планировали реформировать церковь с целью усиления власти епископов. Для этого, в начале 90-х годов XVI в. были организованы ряд церковных соборов. Однако сопротивление части православного духовенства и мирян не позволило реализовать данные планы. Таким образом, Платон Николаевич Жукович полагал, что идеи унии явились результатом не только внешних, но и внутренних процессов в православной церкви Речи Посполитой. Именно в период соборного движения православной церкви оформилась группа высших иерархов, готовых признать власть папы римского (Г. Балабан, К. Терлецкий, Л. Пелчицкий и Д. Збруйский). Единственным условием перебежчиков являлось сохранение всех церемоний и обычаев богослужения православной церкви. По мнению историка, инициаторы не понимали важности предстоящего и «согласие на унию изложили, как будто это не епископы были, а мирские люди» [3, с. 96]. Шаг этот получил поддержку короля, который пообещал полное содействие и наделение православных епископов привилегиями католического духовенства. Автор писал, что «король обещал больше, чем просили епископы», например, «право на участие в сенате и в сейме наравне с римско-католическими епископами» [3, с. 117].
П. Н. Жукович отмечал, что изначально проект объединения православия и католичества держался в секрете высшими православными иерархами, что было прямым свидетельством его непопулярности [3, с. 146]. Более того, в период с 1591 по 1593 гг. правительство издало целый ряд грамот в интересах православных верующих, например, «О невмешательстве светских властей в дела духовные», жалованные грамоты православным братствам и т. д. Ученый считал, что продвижение унии не было бы возможным без православных братств и их светских патронов и поэтому для правительства жалованные грамоты явились способом привлечения верующих на сторону унии. Наибольшие опасения для правительственных кругов Речи Посполитой и православных иерархов, инициаторов унии, вызывал крупный православный магнат, патрон православия в польско-литовском государстве – К. Острожский. Римская курия, католические иерархи Речи Посполитой давно пытались воздействовать на него с целью склонить к унии. Однако, К. Острожский имел собственный проект объединения церквей. Он предполагал более широкую географию унии, куда наряду с Речью Посполитой были бы привлечены Московское государство, Валахия и Молдавское княжество.
Окончательный проект унии разрабатывался на съезде православных епископов в Сокале в 1594 г., выразивших желание перейти в подчинение папе римскому. Главное внимание они уделили укреплению власти митрополита, гарантиям независимости от константинопольского патриарха и расширению своих привилегий. В отношении обрядовой стороны предлагалось сохранить службы по православному образцу, старый календарь, посвящение епископов митрополитом, посвящение митрополита собором [3, с. 115].
П. Н. Жукович отмечал, что столь важный вопрос невозможно было решить без сейма, однако, на Краковском сейме 1595 г. проблема унии не поднималась [1, с. 119]. К этому времени в результате совещаний епископа К. Терлецкого с католиками и королем было достигнуто тайное соглашение. В нем многие спорные вопросы были оставлены на усмотрение папы римского. Ученый сделал заключение о полном безразличии сторонников унии к православное вере, отмечал, что они не понимали, насколько глубоки различия между конфессиями [3, с. 115].
12 июня 1595 г. было составлено соборное послание к папе римскому о согласии православных иерархов Речи Посполитой принять унию, впоследствии оно было согласовано католическим духовенством, в том числе иезуитами, королем и папским нунцием. Для вотирования послания и принятия церковной унии было принято решение о созыве церковного собора.
41
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
П. Н. Жукович отметил общее недовольство униатским проектом виленского православного населения [3, с. 151], которые обратилось к новогрудскому воеводе Ф. Скумину-Тышкевичу с протестом. С аналогичными заявлениями выступила часть шляхты ВКЛ [3, с. 194]. Летом 1595 г. в борьбу с унией включились киевский воевода К. Острожский и виленское братство, они обратилось за поддержкой к кальвинисту виленскому воеводе Христофору Радзивиллу. В результате православный церковный собор не был созван, так как правительство и католические круги опасались мощной оппозиции православных. Таким образом, было нарушено каноническое право православной церкви, согласно которому наиболее важные вопросы церковной жизни решаются всеобщим собранием клира и мирян.
24 сентября 1595 г. король издал универсал об объединении православной и римской церквей. Это дало возможность епископам И. Потею и К. Терлецкому отправиться в Рим для заключения унии. П. Н. Жукович указал, что весь 1595 г. прошел в переписках, переговорах и совещаниях по вопросу созыва будущего собора и в результате принятие унии обошлось без съезда светских лиц, и позиция правительства сыграла в этом решающую роль [3, с. 173].
На Варшавском сейме 1596 г. впервые было открыто объявлено о предстоящей унии. Православная шляхта во главе с К. Острожским и протестанты во главе с Х. Радзивиллом требовали соблюдения Варшавской конфедерации о веротерпимости 1573 г. Борьба на сейме против унии выразилась в критике действий епископов К. Терлецкого и И. Потея, православные депутаты требовали над ними суда. П. Н. Жукович охарактеризовал Варшавский сейм как «общий неуспех первой сеймовой борьбы православной шляхты с унией» [3, с. 206]. После проявившегося общественного недовольства Сигизмунд III принял решение созвать собор в Бресте только для сторонников унии.
Летом 1596 г. начинается приведение в действие униатской реформы и первые открытые конфликты между православными и униатами. Виленский магистрат обвинил виленское православное братство в незаконном получении королевской жалованной грамоты на два здания, а митрополит М. Рогоза потребовал освободить трапезную
вТроицком монастыре. Король встал на сторону униатов, осудив на «изгнание со всеми гражданскими последствиями» трех священников и лишив жалованной грамоты виленское братство [3, с. 212]. Виленцы подали жалобу
вГлавный литовский трибунал, который встал на сторону православных, и, по мнению П. Н. Жуковича, решение литовского трибунала, избираемого ежегодно шляхтой, объективно отражало общественное мнение.
Воктябре 1596 г. собрался Брестский церковный собор, который должен был утвердить решение о принятии унии. Сразу после начала собор распался на две части, православную и униатскую [3, с. 218]. Три четвертых состава православного епископата участвовали в униатском соборе. Участники православного собора были объявлены на униатском соборе отлученными от церкви и лишенными всех званий [3, с. 221]. Униатский собор аналогично поступил по отношению к участникам православного собора.
П. Н. Жукович отмечал, что противники унии «собрались для живого дела, больно задевавшего их кровные интересы». При этом, считал ученый, православный сбор сохранил церковно-канонический характер и по своей природе был «церковно-народным» [3, с. 224]. В православном соборе участвовала шляхта, во главе которой прибыл киевский воевода Константин Острожский и его сын Александр в сопровождении вооруженной свиты. Участники Брестского православного собора отказались принять унию с Римом, заявили о необходимости собрать светско-духовный собор для решения столь важного вопроса, просили сместить епископов И. Потея и К. Терлецкого как не заслуживающих доверия. Светские православные участники даже отправили с этой просьбой к королю послов. Отправку посольства ученый расценил как необходимость для дальнейшего решения вопроса [3, с. 231]. Однако Сигизмунд III вновь подтвердил свои симпатии унии, проигнорировав несогласие православных дворян и мещан.
Решения Брестского православного собора обсуждались на поветовых сеймиках, которые, впрочем, не выразили единогласия, и из семнадцати сеймиков лишь три поддержали православный Брестский собор. На Главном литовском сейме в Слониме в 1597 г. при содействии Христофора Радзивилла пункт о нарушении прав православной веры церковной унией был внесен в инструкцию для общегосударственного сейма.
П. Н. Жукович отметил, что на Варшавский сейм 1597 г. православных послов прибыло в два раза больше, а К. Острожский и Х. Радзивилл приехали в сопровождении войск. Православное и протестантское дворянство действовало согласованно и решительно требовало низложения принявших унию владык, угрожая разрывом сейма [3, с. 264]. В ответ король возбудил дело против экзарха Никифора, председательствовавшего на православном Брестском соборе, обвинив его в шпионаже в пользу Турции, тем самым придав борьбе с унией международный характер.
Возмущенный К. Острожский покинул сейм, и Платон Николаевич сетовал, что православные, ничего не добившись, остались без вождя: «Если возбуждением в том момент процесса Никифора правительство хотело затормозить ход сеймовой борьбы, то благодаря отъезду К. Острожского в значительной мере достигло этой цели» [3, с. 283]. Заключение в дальнейшем патриарха Никифора под стражу ученый называл «новым ударом, который польское правительство направило против православного собора» [3, с. 287].
После сейма 1597 г. в Варшаве король передал униатской церкви брестское духовное училище и два села Жидичинского монастыря, а брестских монахов, не признавших унию, подверг преследованию. П. Н. Жукович отметил «энергичное содействие» канцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги в преследовании православных братств. Кроме того, король предпринял ряд мер в отношении передачи Киево-Печерского монастыря униатам, но эти попытки встретили отпор со стороны монастырской братии во главе с архимандритом Никифором Туром, которых поддержали несколько сотен вооруженных казаков [3, с. 304]. Аналогичный конфликт развивался в Вильно между униатским митрополитом М. Рогозой и православным братством по во-
42
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
просу постройки нового православного храма. Православный клир поддерживали супруги смоленского и брестского воевод, урожденные княгини Волович, предоставив средства на покупку земли для храма [3, с. 305].
Главенствующая роль в противостоянии унии на следующем сейме в Варшаве 1598 г. принадлежала волынской шляхте, с точки зрения П. Н. Жуковича, «наиболее многочисленной и компактной массе православных» [3, с. 316]. Она призвала на сеймовый суд епископов К. Терлецкого и И. Потея, вручив им позывные грамоты от волынского сеймика. Главные обвинения заключались в том, что К. Терлецкий и И. Потей «самовольно от имени всей Западной Руси в Риме признали власть папы римского, хотя им на это никто не давал согласия» [3, с. 317].
В своем исследовании Платон Николаевич Жукович большое внимание уделил решениям поветовых сеймиков. Именно там, считал ученый, проявлялось волеизъявление православного дворянства, которое отразилось в выработке инструкций, составлении жалоб, предъявлении судебных исков [3, с. 329]. Не маловажным он считал и борьбу на общегосударственном сейме, где православные предъявляли иски самому королю, обвиняя его в правонарушениях духовных и светских процедур. П. Н. Жукович отмечал, что лишь виленский воевода князь Христофор Радзивилл и смоленский воевода Ян Абрамович, воспитанник Радзивиллов, боролись с унией открыто, не оглядываясь на угрозу потери прав и привилегий [3, с. 339]. Единственным успехом православных в религиозно-политической борьбе на сейме стало обещание короля заняться рассмотрением их жалоб на следующем сейме.
Платон Николаевич Жукович одним из первых в конфессиональной историографии рассмотрел роль протестантов в защите прав православного населения Речи Посполитой в период до и после заключения Брестской унии. Он проанализировал совместные действия православных и протестантских дворян на съездах 1595 и 1599 годов. Историк отмечал, что в 1599 г. на виленском съезде даже была оформлена попытка церковного союза между конфессиями в виде Акта конфедерации православных и протестантов о взаимной поддержке на сеймах и сеймиках, защите свободы совести и богослужения [3, с. 365].
На сейме 1600 г. в Варшаве литовские послы, не добившись назначения в Вильно вместо епископа-поляка, литовца, уехали. А в сеймовом суде возобновилось дело И. Потея и К. Терлецкого. Православные хотели их низложения, униаты доказывали, что они не совершали ничего «нового, а только все вернули к давнему положению вещей, тем самым возобновив единство церкви» [3, с. 381]. Обвинение о заключении унии без согласия православных они игнорировали и королю этого было достаточно для признания их невиновности. П. Н. Жукович отметил, что рассмотрение столь важного дела состоялось без представителей православной стороны и фактически положило начало наступательных действий власти против православных. Судом была признана законность униатской церкви, а православные определялись как незаконно восставшие «против порядка вещей»
[3, с. 384].
Ученый писал, что борьба православной шляхты с Брестской церковной унией не привела к значительным результатам, но своими многочисленными протестами на сеймах и сеймиках она воспрепятствовала допуску униатской иерархии в сенат [3, с. 389].
На Варшавском сейме 1601 г., в виду внешней опасности со стороны Швеции, король «оказался более сговорчивым» [3, с. 399]. Конфедераты представили «перечень обид», причиненных православным и протестантам. Особые жалобы были поданы на иезуитов. Король назначил комиссию для рассмотрения жалоб, хотя ее работа эффективных результатов не принесла. П. Н. Жукович отметил, что активные выступления противников унии в данный период принесли им «нравственную победу».
В1602 г. униатский вопрос вновь обсуждался на поветовых сеймиках, некоторые из них внесли в свои наказы общегосударственному сейму пункт о конфедерации как важнейший, некоторые требование восстановить подчинение константинопольскому патриарху, луцкий сеймик внес требование рассмотрения судебных дел в местных трибуналах без обращения к папе римскому. Послы получили инструкции не приступать к обсуждению никаких вопросов, пока не добьются требуемого им.
1603 г. П. Н. Жукович считал периодом наибольшего влияния поборников религиозной свободы православного волынского воеводы Александра Острожского и воеводы виленского Христофора Радзивилла. Они заявляли, что не разрешат приступить к обсуждению государственных вопросов на общегосударственном сейме, пока не решится вопрос с конфедерацией. Король вынужден был согласиться на избрание архимандрита Киево-Печерского монастыря по старым жалованным грамотам. Кроме того, было объявлено о прекращении всех судебных процессов униатов против православных.
Вконце 1603 г. умер Х. Радзивилл. Другой невосполнимой утратой для дела защиты интересов православия Платон Нтколаевич Жукович считал смерть волынского воеводы А. Острожского. Историк отмечал их «долгую, безукоризненно-честную службу государству, постоянную готовность постоять за «литовскую самобытность против напора польской стихии» [3, с. 433]. Со смертью своих лидеров конфедераты, по словам автора, «опустили в могилу свои последние надежды на защиту родной веры и народности» [3, с. 434].
На сеймиках, предшествовавших Варшавскому сейму 1605 г. православный вопрос рассматривался в контексте сохранения религиозного мира. Волынь и Литва ходатайствовали перед сеймом о восстановлении православной иерархии [3, с. 451]. После долгих обсуждений решено было рассмотреть вопрос на отдельном съезде духовного и светского сословия, тем самым униаты пытались отложить возможность принять конфедерацию.
По результатам сейма 1605 г. была подготовлена сеймовая конституция, которая обещала «религии греческой вакантные должности в церквях» и прекращение всех судебных процессов относительно православных. Проект был отвергнут королем, при этом митрополиту И. Потею вручены грамоты на право юрисдикции над всеми православными церквями. Новому виленскому воеводе Н. Х. Радзивиллу по прозвищу «Сиротка» король
43
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
отдал приказ пресечь своеволие православных. Автор считал, что этот период характеризуется наибольшим влиянием И. Потея [3, с. 458].
П. Н. Жукович исследовал проблему защиты прав православной церкви в рокоши краковского воеводы Н. Зебжидовского. Рокош был направлен против усиления королевской власти и влияния иезуитов на короля. Недовольство политикой правительства вылилось в открытый вооруженный конфликт 1606 г. Начало рокоша стало причиной досрочного созыва сейма 1606 г. На сейме королю был представлен список притеснений шляхты, в том числе и требование признания конфедерации. Ответ короля был отрицательный. и ученый писал, что причиной провала стало отсутствие настойчивости русских послов в защите своей веры [3, с. 485].
Восставшие составили правительству «рокошовые артикулы», в которые вошли так называемые «греческие артикулы», предложенные православными киевского и волынского воеводств. В них речь шла о восстановлении православной иерархии и ее прав, низложении униатских священников, прекращении судебных процессов против православных. В ответ король предложил свой проект привилегий, пообещав православные духовные должности и имущество раздавать только православным, отменял все судебные постановления против духовных лиц. После уступок правительства, православная часть отказалась от рокоша, покинув военный лагерь.
В период подготовки к Варшавскому сейму 1607 г. на поветовых сеймиках послам было поручено поднять вопрос об артикулах короля и призвать его к исполнению своих обещаний. Победой православных П. Н. Жукович считал внесение в конституцию сейма 1607 г. положений о назначении на должности православной иерархии лишь православных священников, свободе богослужения, подтверждении прав православных братств и прекращении в отношении их судебных процессов.
Сейму в Варшаве 1609 г. предшествовало назначение митрополитом И. Потеем своим наместником иеромонаха Троицкого монастыря И. Рутского, что не понравилось другим униатским священникам. Посчитав себя ущемленными, они заявили о своем возвращении в православие. Тем самым виленское братство нашло себе союзников внутри униатского клира [3, с. 577]. Многие поветовые сеймики требовали назначения на вакантные духовные должности представителей православной веры. Некоторые даже просили И. Потея оставить митрополию. Кроме того, они просили открыть православные семинарии для шляхетских детей [3, с. 568].
На сейме в Варшаве митрополит И. Потей присутствовал лично. В ответ на заявленные против него жалобы, он предложил созвать общий синод униатов и не униатов, но православные не согласились. Король постановил признать наместником митрополита И. Рутского. Сейм 1609 г. после долгих обсуждений определил Главный литовский трибунал как инстанцию, к которой православные и униаты должны обращаться по спорным вопросам. Но, когда депутаты разъехались, правительством в печатном издании данное решение конституции сейма было изменено. В результате приписки спорные вопросы между православными и униатами должны были рассматриваться в смешанном, светско-духовном римско-католическом суде, что, с точки зрения П. Н. Жуковича, предопределяло исход противостояния.
Таким образом, труд Платона Николаевича Жуковича, написанный на основе подробнейшего анализа материалов деятельности литовских сеймов и сеймиков, представляет собой важнейшее историографическое значение в вопросе изучения истории становления и развития Брестской церковной унии. Исследуя историю борьбы православной шляхты с унией, ученый определил ее хронологию, географию, методы и средства. Заслуга историка состоит в персонификации процессов, уделении внимания роли отдельных личностей, их намерениям, программам и поступкам. «Сеймовая борьба западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 г.)» отличаясь академизмом и глубоким вниманием к фактам, убедительно показала активное общественное сопротивление ликвидации религиозной свободы и терпимости в Речи Посполитой и ВКЛ в конце ХVI – начале ХVII вв. и его обреченность перед коалицией государственной власти и прокатолической партией.
Список литературы
1.Теплова, В. А. Платон Николаевич Жукович: историк и публицист / А. В. Теплова // Русская философия в духовно-культурном пространстве Беларуси: история и современность : материалы Междунар. круглого стола, Минск, 20 сент. 2013 г. / Ин-т философии НАН Беларуси ; науч. ред. Т. И. Адуло. – Минск, 2013. – С. 97–108.
2.Черепица, В. Н. Михаил Осипович Коялович: история жизни и творчества / В. Н. Черепица. – Гродно : ГрГУ, 1998. – 328 с.
3.Жукович, П. Н. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 г.) / П. Н. Жукович. – СПб. : Тип. Гл. управления уделов, 1901. – 616 с.
Екатерина Михайловна Ирха, Гродненский государственный университет имени Янки Купалы, г. Гродно, Республика Беларусь.
Ekaterina Irkha
Yanka Kupala State University of Grodno, Grodno, The Republic of Belarus e-mail: irxa_em@grsu.by
P. N. ZHUKOVICH ABOUT THE FIGHT OF ORTHODOX NOBLES WITH THE BREST CHURCH UNION
The article reveals the vision of Platon Nikolaevich Zhukovich, Russian historian of the second half of the XIX – early XX centuries, on the history of the Orthodox nobility’s struggle with the Brest Church Union.
Keywords: Brest Church Union, P. N. Zhukovich, historiography, history of religion, Sejm struggle, the Orthodox Church.
44
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
УДК 930.1
Т. Т. Кручковский ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ ИДЕИ РУССКОЙ ЛИБЕРАЛЬНОЙ ПОЛОНИСТИКИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХІХ – НАЧАЛА ХХ вв.
Представлены основные оценочные подходы русской либеральной полонистики второй половины XIX в. Отмечается, что обществен- но-политические условия существенно повлияли на развитие русских полонистических исследований, во многом предопределяя оценочные подходы к ним. Это обусловило идеологическую окраску научных работ и принятие даже в либеральной историографии фундаментальных идей русской исторической полонистики. Эти фундаментальные идеи имели консервативно-национальный характер, часто антизападной направленности, и носили полонофобский характер.
Ключевые слова: русская историческая полонистика, русская либеральная историография, фундаментальные идеи русской исторической полонистики, оценочные подходы.
Польский вопрос играл весомую роль в политической и общественной жизни России как в контексте внутренней политики империи, так и международных отношений исследуемого периода. Развитие русской полонистики на протяжении XIX – начала XX вв. показывает тесную взаимосвязь восприятия польского вопроса (широко понимаемого как историософская, культурологическая и политологическая составляющая) и истории Польши русским обществом и отражением их в полонистических трудах. Эти общественнополитические условия существенно повлияли на развитие русских полонистических исследований, во многом предопределяя выбор тематики и оценочные подходы к ней [1–5].
Осуществлявшаяся на протяжении нескольких веков последовательная политика «собирания русских земель» под скипетром Москвы была прямым противостоянием Польше–Литве–Речи Посполитой и должна была получить достаточно убедительное историческое обоснование. Эта задача не могла быть решена без глубокой интеллектуальной и идеологической проработки исторического материала и создания согласованного с основополагающими принципами исторического жанра российской версии истории Польши и ее отношений с русским православным миром. Результатом этого стало создание политизированной, идеологически выверенной в своих основных проявлениях русской консервативной традиции восприятия истории Польши. Это подтверждается официальной линией царского правительства в отношении Польши, неоднократно представленной в научной литературе предмета [2–6 и др.].
В русской историографии в первой половине XIX в. доминировало консервативно-славянофильское направление, а во второй половине XIX – начала XX вв. преобладала либерально-западническая тенденция. Особенно это положение заметно в исторической полонистике: в первой половине XIX в. господствовало кон- сервативно-славянофильское направление, а во второй половине XIX – начала XX вв. значительно усилилась либерально-западническая тенденция. Однако важно отметить, что в российской исторической полонистике и во второй половине XIX – начале XX вв., в отличие от российской науки в целом, либерально-западническое направление не стало ведущим [1].
С рубежа XIX–XX вв. польская тематика в русских полонистических сочинениях трансформировалась в польский вопрос, что способствовало упрочению уже существовавших антипольских стереотипов. Политикоидеологическое преломление польского вопроса проявило себя настолько, что наиболее видные историки (В. И. Герье и С. М. Соловьев и др.), говоря о прошлом Польши, делали выбор в пользу существующих политизированных стереотипов, что, в частности, находило выражение в априорной уверенности в аномальном характере польской государственности и национального характера поляков.
Сложность исследования истории Польши в русской исторической полонистике была обусловлена, в том числе и проблемой взаимовосприятия русских и поляков, а также существенной разницей польских и русских общественно-политических и культурно-ментальных традиций. Это хорошо прослеживается в разнородных трудах полонистического содержания (С. М. Соловьев, А. С. Трачевский и др.) [7–8]. Патриотизм, понимаемый как имперское сознание, как показывает историографическая практика исторической полонистики, оказался живуч в среде либерально настроенных деятелей общественной жизни и науки [9].
Общие оценочные подходы русской исторической науки к исторической полонистике рассматриваются как ее фундаментальные (основополагающие) идеи [9–11]. Они имели консервативно-национальный характер: о вековом противостоянии России и Польши; западный цивилизационный путь Польши был признан аморальным, несущим беды славянскому миру; о сугубо отрицательной роли католичества в истории Польши; о восприятии Польши как изгоя славянского мира, о Речи Посполитой – как уникальном в общественнополитическом плане, но нежизнеспособном явлении; о неизбежной победе России в вековом цивилизационном противостоянии с Польшей; о том, что западнорусские земли (территории современных Беларуси и Украины) признавались только частью единой православной России и не могли интегрироваться с Польшей в составе Речи Посполитой или существовать в качестве самостоятельных образований [9–14].
Следует отметить зависимость российской исторической полонистики разных направлений от консервативных и славянофильских идей, особенно при рассмотрении истории российско-польского противостояния, которое во многом интерпретировалось как цивилизационное противостояние или как религиозная война.
Хотя в русской отечественной историографии и славяноведении в идейно-политическом плане преобладали сторонники славянофильства, а в среде историков-всеобщников – сторонники западного либерализма, однако их общие подходы к истории Польши весьма близки. Либерально-прозападные взгляды К. Д. Кавелина, В. И. Герье, С. М. Соловьева сочетались с антиполонизмом. В исторической полонистике размывались четкие
45
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
границы между либералами и консерваторами, «стиралась грань между славянофилом и западником». Либеральным историкам, даже видным полонофилам свойственно было великодержавное мышление [9].
Общественно-политические условия и теоретико-методологическое состояние русской исторической науки второй половины XIX века привели к такой ситуации, что в консервативной историософии место поляков в истории России объяснялось (к ней в области исторической полонистики приближался С. М. Соловьев) – причинами провиденциально-религиозного характера. История славян и, прежде всего, польская рассматривались с великодержавных позиций, принадлежность к славянству сочеталась с принадлежностью к православию. Это обусловило идеологическую окраску научных работ и принятие даже в либеральной историографии ряда положений фундаментальных идей русской исторической полонистики [16–19]. В либеральной историографии (Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, А. Л. Погодин) место поляков в истории России объяснялось преимущественно рациональными факторами: политико-геостратегическими, историческими.
Переломным моментом являлись 1880-е годы, когда появляется и усиливается полонистика либеральнозападной направленности. Но, как показывает историографической анализ, она не стала доминирующей в российской исторической науке. Изменения в полонистике обусловлены усилением в России либеральных тенденций и связаны с именами А. Н. Пыпина, В. О. Ключевского и Н. И. Кареева.
Либеральные историки второй половины ХIХ – начала ХХ вв. (Н. И. Кареев, В. О. Ключевский, А. Л. Погодин) отказались от ряда основополагающих положений своих предшественников: об ошибочности западного выбора Польши; сугубо отрицательной роли католичества; однозначно негативной оценки шляхетского общественного устройства. Однако, как показывает изучение российской исторической полонистики, положение об отказе либеральной историографии с 1880-х годов ХIХ века от фундаментальных основ своих предшественников не совсем точно. Она сохранила ряд славянофильских тезисов: об отдельной исторической миссии России и Польши, о неизбежности гибели Польши в противостоянии с Россией, о западнорусских землях как исключительно части единой православной России, об ущербности шляхетского устройства и т. д. [20].
Исходя из таких предпосылок, российско-польское противостояние рассматривалось в российской историографической традиции как борьба различных «миров» или цивилизаций. Это положение сохранилось и в либеральных западнических концепциях. В оценке С. М. Соловьева это было противостояние, напоминающее положения славянофильской концепции о борьбе славянства и германского мира, к которому примыкала и Польша, изменившая своей исторической миссии. В. О. Ключевский и Н. И. Кареев рассматривали это цивилизационное противостояние, исходя из конкретно-исторической оценки и общественно-политического устройства Речи Посполитой и России допетровского периода, как западной (Польши) и восточной (Московии). Они представили не типичный для современной им российской науки образ Речи Посполитой как страны передовой западноевропейской культуры, религиозной терпимости (до победы контрреформации), объединяющей к началу XVII века не только католическую Польшу, но и ряд православных земель Западной России в противовес почти варварской с азиатскими основаниями Московии. Показывая черты Московии как уклада восточной деспотии, однако, называть таковой ее не стали [21–24].
Это положение о цивилизационном соперничестве России и Польши, так и о современных польско-российских отношениях как о продолжении этого противостояния отмечается и в современной науке [2; 5; 12; 25–37 и др.].
Исходя из такого общего оценочного подхода, весьма разнообразными были оценки либеральной историографии характера и степени польского цивилизационного влияния на Московскую Русь. Часть либеральных историков (С. М. Соловьев, В. И. Герье) рассматривали это влияние как минимальное или, согласно славянофильским традициям, вообще отрицали его наличие, сводя польское влияние к католической экспансии. Из либералов, оценивающих польское влияние как передачу западных образцов, можно отметить М. К. Любавского, В. О. Ключевского и Н. И. Кареева.
Вообще в отношении исхода российско-польского цивилизационного соперничества, на наш взгляд, наиболее характерен для российской исторической науки вывод одного из наиболее известных либеральных историков начала ХХ в., известного полонофила А. Л. Погодина. Историк утверждал, что Польша не использовала огромный шанс в этом противоборстве, а именно «смуты в России, брожение в Германии и Турции, хотя судьба ей дала таких полководцев как С. Жолкевский, К. Ходкевич, государственных деятелей как Ян Замойский» [38, с. 31]. «Даже в период Стефана Батория, – продолжал он, – когда Польша раскинулась от Финского залива до Черного моря, не удалось бы этого: в русском народе так много сил, такое стремление к правильной государственной жизни под скипетром православного царя, что об его неприязнь к завоевателям разбилось бы упорство Батория. Польская власть, – писал он далее, – руководимая прихотливой, корыстной и ленивой шляхтой, никогда не отличалась тем упорством и выдержкой, которые, наконец, подчиняют побежденных победителям. Россия справилась с татарским игом, со Смутным временем, со шведами при Петре Великом, и с Наполеоном, справилась бы она, конечно, и даже без большого труда, с поляками» [38, с. 25]. Под таким «патриотичным» заявлением вполне мог подписаться любой славянофильски настроенный историк. Даже у консервативных русских историков допускались иные варианты исхода этого противостояния (Н. М. Карамзин, Ф. М. Уманец).
Таким образом, в результате этого в основных трудах русской либеральной историографии, несмотря на их историософские и идейно-политические различия от консервативной традиции, показ роли Польши в истории России и всемирном историческом процессе сводился к весьма близким фундаментальным идеям славянофильского и антизападного толка русской исторической полонистики. Это обусловило следующую особенность
46
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
русской исторической полонистики: приращение знаний об истории Польши на рассматриваемого периода не повлияло существенно на ее основные общие оценочные (фундаментальные) идеи.
Российская историческая полонистика в целом зависела от консервативных и славянофильских идей. Либеральная полонистика в основных оценочных позициях рассматривала ключевые моменты истории Польши, следуя традициям консервативно-славянофильского направления. Положение об отказе либеральной историографии с 80-х гг. ХIХ в. от этих фундаментальных основ не подтверждается историографическим материалом. В вопросе о западнорусских землях (белорусских и украинских) российская историография (здесь едины либералы
иконсерваторы) исходила из тезиса об исключительной прерогативе московского православного влияния. Мысль о возможности федеративного вхождения этих земель в состав Речи Посполитой (за исключением Ф. М. Уманца) или их самостоятельного развития (Беларуси и Украины) решительно отвергалась. Либеральные историки, показывая приводимым фактическим материалом превосходство общественно-политического устройства Речи Посполитой в период расцвета шляхетской демократии, делать такой вывод не стали. Историографический анализ их творчества подтверждает мнение, что они, сознательно отказывались от возможности отдельного исследования
иоценок наиболее политизированных проблем истории Польши и российско-польских отношений. Складывавшиеся оценочные подходы в освещении ключевых моментов истории Польши (общественно-государственное устройство; оценка характера польско-русского противостояния; причины разделов Речи Посполитой и т. д.) до сих пор влияют на развитие исторической полонистики в России и Беларуси.
Список литературы
1. Кручковский, Т. Т. История Польши в основных концепциях русской историографии XIX – начала XX века : моногр. / Т. Т. Кручковский. – Гродно : ГрГУ, 2016. – 383 с.
2.Горизонтов, Л. Е. Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше / Л. Е. Горизонтов. – М. : Индрик. 1999. – 272 с.
3.Кручковский, Т. Т. Польская проблема в русской исторической мысли ХІХ – начала ХХ века: основные подходы и общественнополитические и исторические обстоятельства / Т. Т. Кручковский // Весн. Гродзен. дзярж. ун-та імя Я. Купалы. Сер. 1. Гісторыя. – 2000. –
№2. – С. 9–20.
4. Аржакова, Л. М. Польский вопрос в русской историографии и публицистике первой трети XIX в. / Л. М. Аржакова, В. А. Якубский // Albo dies notanda lapillo. Коллеги и ученики Г. Е. Лебедевой. – СПб., 2005. – С. 173–193.
5.Аржакова, Л. М. Российская историческая полонистика и польский вопрос в XIX веке / Л. М. Аржакова. – СПб. : Изд-во С.-Петерб.
ун-та, 2010. – 343 с.
6.Долбилов, М. Д. Русский край, чужая вера. Этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II / М. Д. Долбилов. – М. : Новое литературное обозрение, 2010. – 999 с.
7.Соловьев, С. М. История падения Польши / С. М. Соловьев. – М. : Тип. Грачева и компании, 1863. – 369 c.
8.Трачевский, А. С. Польское бескоролевье по прекращению династии Ягеллонов / А. С. Трачевский. – М. : Тип. Грачева и комп.,
1869. – 664 с.
9.Кручковский, Т. Т. Польская проблематика в русской историографии II пол. ХІХ века / Т. Т. Кручковский // Наш радавод. – Гродна,
1994. – Кн. 6, ч. ІІ. – С. 219–417.
10. Якубский, В. А. Фундаментальные идеи российской полонистики ΧΙX в. / В. А. Якубский // Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего нового времени. – СПб. : Изд-во С.-Петер. ун-та, 2000. – Вып. 2. – С. 3–15.
11. Кручковский, Т. Т. Фундаментальные идеи и специфические черты русской исторической полонистики XIX – начала XX веков: историографический обзор / Т. Т. Кручковский // Идеологические аспекты военной безопасности. – 2016. – № 2 (25). – С. 29–37.
12. Кутявин, В. В. Польша и поляки в советской и современной российской историографии: устойчивость стереотипов [Электронный ресурс] / В. В. Кутявин. – Режим доступа: http: //www.refdb.ru›look/2908970.html. – Дата доступа: 20.09.2019.
13. Кутявин, В. В. Первая мировая война и повороты российской исторической полонистики / В. В. Кутявин // Война и общество (к 90летию начала Первой мировой войны) / отв. ред. А.Б. Окунь. – Самара, 2004. – С. 138–149.
14. Пислегин, Н. В. Польский вопрос в общественной мысли России 10–60-х гг. XIX в. [Электронный ресурс] / Н. В. Пислегин. – Режим доступа: http: // www.hrono.ru/statii/arhiv/st_p.php. – Дата доступа: 29.09.2019.
15.Кручковский, Т. Т. Проблемы разделов Речи Посполитой в русской историографии второй половины ХІХ – начала ХХ века / Т. Т. Кручковский // Славяноведение. – 1993. – № 5. – С. 76–85.
16.Кручковский, Т. Т. Цивилизационный выбор Польши в оценке русской исторической мысли конца XVIII – начала XX в. / Т. Т. Кручковский // Весн. Гродзен. дзярж. ун-та імя Я. Купалы. Сер. 1. Гісторыя. Філасофія. Паліталагія. Сацыялогія. – 2006. – № 3 (39). –
С. 24–31.
17.Кручковский, Т. Т. История Польши в исторической концепции В. О. Ключевского / Т. Т. Кручковский // Весн. Гродзен. дзярж. унта імя Я. Купалы. Сер. 1. Гісторыя і археалогія. Філасофія. Паліталогія. – 2014. – № 3. – С. 53–66.
18.Кручковский, Т. Т. История Польши в исторической концепции С. М. Соловьева / Т. Т. Кручковский // Весн. Гродзен. дзярж. ун-та імя Я. Купалы. Сер. 1. Гісторыя і археалогія. Філасофія. Паліталогія. – 2015. – № 3. – С. 30–44.
19.Кручковский, Т. Т. История Польши в историософской концепции Н. И. Кареева / Т. Т. Кручковский // Вестн. БарГУ. Сер. 2. Исторические науки и археология. Экономические науки. Юридические науки. – 2015. – Вып. 3. – С. 30–44.
20.Кручковский, Т. Т. История Польши в концепциях российской историографии ХІХ – начала XX века : дис. … д-ра истор. наук : 07.00.09 / Т. Т. Кручковский. – Минск, 2017. – 338 л.
21.Кареев, Н. И. Главные обобщения всемирной истории / Н. И. Кареев. – СПб. : Тип. М. М. Стасюлевича, 1903. – 348 с.
22.Кареев, Н. И. Общий ход всемирной истории. Очерки главнейших исторических эпох / Н. И. Кареев. – СПб. : Брокгауз-Ефрон,
1903. – 382 с.
23.Ключевский, В. О. Лекции по истории Западной Европы в связи с историей России / В. О. Ключевский / под ред. Р. А. Киреевой. – М. : НПИД «Русская панорама», 2012. – 504 с.
24.Ключевский, В. О. Западное влияние и церковный раскол в России XVII в. (историко-психологический очерк) / В. О. Ключевский // Очерки и речи. Второй сборник статей В. Ключевского. – М. : Тип. П. П. Рябушинского, 1913. – 515 с.
25.Аржакова, Л. М. Польский вопрос и его преломление в российской исторической полонистике XIX века / Л. М. Аржакова. – СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2014. – 543 с.
26.Хорев, В. А. Русский европеизм и Польша / В. А. Хорев // Славяноведение. – 2004. – № 2. – С. 5–28.
27.Стыкалин, А. С. Русские и поляки: стереотипы взаимного восприятия (сборник статей «Поляки и русские в глазах друг друга») / А. С. Стыкалин // Славяноведение. – 2001. – № 5. – С. 60–76.
28.Марченя, П. П. «Империя» и «Смута» в современном россиеведении / П. П. Марченя, С. Ю. Разин // Новый исторический вестник. –
2011. – № 4. – С. 89–96.
47
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
29.Fiłatowa, N. Polska w rosyjskiej myśli historycznej / N. Fiłatowa // Polacy i Rosjanie. 100 kluczowych pojęć / pod red. A. MagdziakMiszewskiej, M. Zuchniak, P. Kowala. – Warszawa, 2002. – S. 21–34. – (Biblioteka «Więzi»).
30.Kępiński, A. «Lach i Moskal». Z dziejów stereotypów / A. Kępiński. – Warszawa, 1990. – 221 s.
31.Kutiawin, W. Polska i Polacy w historiografii rosyjskiej / W. Kutiawin // Katalog wzajemnych uprzedzeń Polaków i Rosjan / рod red. A. de Lazari. – Warszawa, 2006. – S. 411–432.
32.Madej, Z. Rosyjskie zmagania cywilizacyjne / Z. Madej. – Warszawa. – 1993.
33.Nowak, A. Historie politycznych tradycji. Piłsudski, Putin i inni / A. Nowak. – Kraków : Arkana, 2007. – 403 s.
34.Nowak, A. Od Imperium do Imperium: Spojrzenia na historię Europy Wschodniej / A. Nowak. – Kraków : Arkana, 2004. – 399 s.
35.Walicki, A. Rosja, katolicyzm i sprawa polska / A. Walicki. – Warszawa : Prószyński i S-ka, 2002.
36.Wierzbicki, A. Nacjonalizm i geopolityka w Europie Wschodniej / A. Wierzbicki // Geopolityka w stosunkach polsko-rosyjskich. – Warszawa : Oficyna Wydawnicza ASPRA-JR, 2012. – S. 87–121.
37.Zernack, K. Polska i Rosja. Dwie drogi w dziejach Europy / K. Zernack. – Warszawa : Wiedza Powszechna, 2000.
38.Погодин, А. Л. Краткий очерк истории славян / А. Л. Погодин. – М. : Изд-во Г. А. Лемана, 1915. – 126 с.
Тадеуш Тадеушевич Кручковский, Гродненский государственный университет имени Янки Купалы, г. Гродно, Республика Беларусь.
Tadeush Kruchkovsky
Yanka Kupala State University of Grodno, Grodno, The Republic of Belarus e-mail: tkruczkowski@yahoo.com
FUNDAMENTAL IDEAS OF THE RUSSIAN LIBERAL POLONISM
OF THE SECOND HALF OF THE XIX – THE BEGINNING OF THE XX CENTURY
The article presents the main evaluative approaches of Russian liberal polonistics of the second half of the XIX century. It is noted that socio-political conditions significantly influenced the development of Russian polonistic studies, largely predetermining evaluative approaches to them. This led to the ideological coloring of scientific works and the adoption, even in liberal historiography, of the fundamental ideas of Russian historical polonistics. These fundamental ideas were of a conservative national character, often of an anti-Western orientation and bearing a polonophobic character.
Keywords: Russian historical polonistics, Russian liberal historiography, fundamental ideas of Russian historical polonistics, evaluative approaches.
УДК 94(47).08
И. А. Филатов ТЕМА БЕЛАРУСИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ М. К. ЛЮБАВСКОГО
Выдающийся российский и советский историк, академик Матвей Кузьмич Любавский вышел из низшего духовного сословия Рязанской губернии. Его научная деятельность посвящена истории взаимоотношений России, Великого Княжества Литовского, Польши, Беларуси, исторической географии России и истории западных славян. В этой сфере он достиг выдающихся результатов, вылившихся в ряд исторических монографий, таких как «Литовско-Русский Сейм», «Историческая география России в связи с историей русской колонизации», «Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно». Любавский был активным сторонником объединения России, Беларуси, Украины в национальное славянское государство.
Ключевые слова: Матвей Кузьмич Любавский, Великое Княжество Литовское, Люблинская уния, Речь Посполитая, «ЛитовскоРусский Сейм», историография Беларуси конца XIX – начала XX вв.
Научная биография и судьба академика М. К. Любавского давно стали объектом историографического изучения. Маститого учёного, уроженца Рязанской земли многие знают в основном как специалиста в области истории Великого Княжества Литовского [1, с. 304–313; 2; 3]. В русской академической исторической науке начала XX в. М. К. Любавский хорошо известен как крупнейший специалист преимущественно в трёх областях: истории Великого Княжества Литовского, исторической географии западного славянства и как автор оригинальной концепции древней русской истории. Работы М. К. Любавского содержат большой, старательно отобранный фактический материал, освещающий значительную роль и положение русских, белорусских и украинских земель в Великом Княжестве Литовском. В его составе Матвей Кузьмич отмечал преобладание «русской», т. е. белорусской и украинской народности, констатировал борьбу между белорусскими и литовскими феодалами, объясняя её национальными противоречиями [4, с. 226–227].
Суть концепции М. К. Любавского состоит в том, что исследователь определил значение западнорусской истории. По его мнению, эта история, в известном смысле, является прямым продолжением истории Киевской Руси. «Ретроспективное уяснение» разных черт древнейшего периода русской истории следует искать, главным образом, в позднейших данных литовско-русской истории. «Говоря вообще – изучение литовско-русской истории является одним из средств к углублению понимания русского исторического процесса в древнейший его период». По мнению М. К. Любавского, изучение этого пласта истории необходимо ещё и для того, чтобы понять феномен Люблинской унии, а также суть отличий в развитии Московской Руси и Литвы.
Великое Княжество Литовское – своего рода феномен в истории Восточной Европы. Сформировавшись в XIII–XIV вв., это государство уже к XV в. достигло апогея своего могущества. С самого начала, оправдывая своё будущее научное название – Литовско-Русское государство, оно складывалось как симбиоз двух основных этносов и государственных структур: литовских и древнерусских. Если учесть, что древнерусские земли составляли 9/10 территории этого государства, то трудно не оценить влияния на его общегосударственное развитие именно древнерусского этноса [5].
Процесс сближения Литвы и Польши завершился Люблинской унией 1569 г., в результате которой возникла Речь Посполитая. Непосредственно к Польше были присоединены украинские земли, а ВКЛ теперь ограничилось этническими литовскими и белорусскими землями. С течением времени Великое Княжество Литовское стало всё больше превращаться в провинцию Речи Посполитой. В её составе окончательно
48
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
сформировались два этноса – белорусский и украинский, для которых православная Русь была гораздо ближе и роднее, чем католическая Польша [6, с. 14].
Работа историка «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого Литовского статута» (М., 1892) была высоко оценена критиками, в том числе польскими учеными. Труды М. К. Любавского, по мнению одного из рецензентов, составили «новую эпоху в развитии научного изучения прошлого Литовско-Русского государства» [7, с. 9].
31 мая 1894 г. после публичной защиты магистерской диссертации «Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого Литовского статута» определением университетского Совета М. К. Любавский был утверждён в степени магистра русской истории. За это сочинение он также удостоился премии Г. Ф. Карпова от Императорского Общества истории и древностей российских и премии графа Уварова от Академии наук [8, с. 6].
Это было первое фундаментальное исследование М. К. Любавского по литовско-русской истории. Весьма ощутимую помощь при подготовке советами и литературой ему оказали его учителя Н. А. Попов и В. О. Ключевский. Оно представляло собой удачную попытку изображения социально-политических механизмов власти и социальной структуры Великого Княжества Литовского в самостоятельный период его развития (до конца XV в.). Поставленная автором цель – уяснение государственного типа «Литовской Руси» – была достигнута с помощью детального показа истории происхождения системы местного управления в тесной связи с эволюцией внутри самого социального организма государства, что позволяло раскрыть происхождение и состав его «социальных» клеток (историю классов, сословий, категорий населения).
Огромный пласт исторической, «целины», поднятой исследователем в работе, сделал её отправной точкой для последующих изысканий в области изучения истории Литвы, Беларуси и Украины.
Данная тематика была углублена и расширена в последующих работах М. К. Любавского [9, с. 14].
В 1895–1897 гг. молодой приват-доцент читал лекции по истории Западной Руси, а в 1897–1899 гг. начал читать свой курс «Историческая география России в связи с историей русской колонизации». С 1898 г. он преподавал курс «История Литовско-Русского государства до Люблинской унии».
К 1900 г. определились три основных направления научных интересов молодого учёного: история Великого Княжества Литовского, историческая география России и история западных славян [8, с. 6–7].
Сообщение «К истории литовско-русского сейма» – своего рода проект-программа будущего исследования – было сделано М. К. Любавским ещё в феврале 1896 г. на заседании Общества истории и древностей российских (ОИДР). После шести лет работы над темой тезисы выросли в фундаментальную монографию, основной задачей которой стало изучение этого центрального учреждения Литвы, в котором выражен «наиболее общий итог соци- ально-политической истории этого государства за время его самостоятельного существования [9, с. 14].
Основанное на обильном и в значительной степени новом материале крупное исследование М. К. Любавского «Литовско-русский сейм» было признано «ценным вкладом в историческую науку, восполняющим крупный пробел в русской и польской литературе по историографии Западной Руси» [10, с. 360–361]. 28 мая 1901 г., после публичной защиты на историко-филологическом факультете диссертации под названием «Литовско-русский сейм», Матвей Кузьмич был утверждён в степени доктора русской истории и с 22 декабря 1901 г. назначен экстраординарным профессором по этой же дисциплине в Московском университете. За эту работу он получил также премию им. Г. Ф. Карпова и графа Уварова [8, с. 7].
Труды М. К. Любавского, по мнению одного из рецензентов, составили «новую эпоху» в развитии научного изучения прошлого Литовско-Русского государства [11, с. 9].
Переработав огромный материал собственных наблюдений, касающихся литовско-русской истории, М. К. Любавский в 1910 г. выпустил «Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно» (в 1915 г. книга с незначительными дополнениями вновь увидела свет) [5]. Она была признана «превосходной», «очень ценным пособием», удачной попыткой построения общего курса «литовско-русской» истории на научных основаниях, крупным вкладом в науку, от которого, как от отправной точки, предстоит идти дальнейшим исследованиям. Многие выводы и наблюдения, сделанные М. К. Любавским в этой работе, вошли в основной фонд отечественной литванистики и не потеряли своего значения и в наше время [9, с. 16– 26]. Появление «Очерка истории Литовско-Русского государства» современники М. К. Любавского отметили как значительное событие в историографии [12, с. 154–159]. Отмечалось значение его труда в разъяснении вопроса об особенностях феодализма в Московской и Литовской Руси [2; 3; 13, с. 46–47].
В 1918 г. М. К. Любавского волновала проблема образования национального славянского государства, где объединились бы Россия, Беларусь и Украина. В связи с этим он принимал активное участие в образовании в Москве Белорусского общества.
М. К. Любавский, как один из крупнейших специалистов в области истории Литовско-Русского государства, продолжил в МГУ традиции изучения Великого Княжества Литовского. Один из фундаментальных его трудов – исследования по «областной» жизни – посвящён истории местного самоуправления в ВКЛ [6, с. 22; 8, с. 8–10].
Материалы лекций и семинаров учёного приоткрывают нам окно в лабораторию его творчества. К этой группе относятся 11 листов доклада «Расселение русского народа к моменту окончательного сложения государства Московского и Литовского», прочитанного в Институте истории РАНИОН 24 марта 1924 г.
До нашего времени дошло и любимое детище Любавского, которому он посвятил фактически всю свою жизнь, – «Обзор истории русской колонизации с древнейших времён и до ХХ века» – монументальный труд
49
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
учёного, так и не увидевший свет. Главы IX–XVI в нём дают историко-географическую характеристику России, Украины, Беларуси и Литвы на протяжении XIV–XVII вв. Географическое разобщение восточного славянства в XIII–XIV вв., территориальные изменения в новых государственных образованиях Восточной Европы (XII– XV вв.), состав и границы расселения входивших в них народностей – вот основные направления исследований учёного в этих главах.
В послереволюционный период творчества «западнорусская» тематика отошла у М. К. Любавского на второй план. В те годы фундаментальных трудов по данной проблеме им не издавалось, и было написано лишь несколько статей. Например, статья «Литва и славяне в их взаимоотношениях в XI–XIII вв.» [2; 3; 14; 15, с. 303–310].
М. М. Богословский писал о том, что в конце 20-х гг. XX в. М. К. Любавский «считается одним из самых видных и выдающихся представителей науки русской истории». По мнению М. М. Богословского, такую репутацию ему создали две главных заслуги – работы по истории Литовской Руси и по исторической географии России. В этих областях знаний М. К. Любавский «впервые привлекает к изучению исторические источники с обилием, до него неизвестным, ставит и разрешает вопросы с небывалой до него широтой и оставляет после себя глубоко вспаханное поле там, где до его трудов были только первые попытки, первые пробные борозды»
[16; 17, с. 71].
Всоветской России историки всё более отходили от изучения Великого Княжества Литовского [6, с. 24]. Так, В. К. Щербаков, в целом правильно охарактеризовав в одной из работ тех лет всю дореволюционную русскую либерально-буржуазную историографию Беларуси как великодержавную, однако в конкретной оценке вклада виднейших исследователей этого направления, в том числе М. К. Любавского, нередко допускал грубые ошибки [2; 3; 18, с. 7–8].
Первой работой, в которой характеризовалось творчество М. К. Любавского, стало «Введение в русскую историю» В. И. Пичеты. По его словам, «Белорусская историография получила значительное движение вперед благодаря трудам М. К. Любавского, которые составили эпоху в литовско-белорусской историографии и к которым неоднократно будут возвращаться исследователи независимо от того, разделяют ли они точки зрения и мнения Любавского, или нет. Вся последующая историография прямо или косвенно идет по пути, проложенному Любавским». В работе В. И. Пичеты была дана и краткая оценка основных трудов М. К. Любавского по литовско-белорусской тематике. Особое внимание было уделено его магистерской диссертации. В. И. Пичета считал, что Московская школа историков в лице Любавского отказалась от того централизма, который преобладал в её историографии, и стала на путь изучения отдельных составных частей русского государства.
Вдокторской диссертации М. К. Любавский, по мнению В. И. Пичеты, «даёт отчётливую картину эволюции самого учреждения», позволяет составить «отчётливое представление как об организации центральных учреждений, так и тех общественных элементах, из которых они составлялись». В. И. Пичета отнюдь не был чужд критического подхода к трудам своего учителя. По его мнению, в «Очерке истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно», М. К. Любавский почти не касается тех материальных факторов, из которых слагалась общая структура народного хозяйства; отмеченные М. К. Любавским экономические мероприятия правительства интересуют его не столько со стороны их экономического содержания, сколько «своим публично-правовым характером» [19, с. 142–188]. В 1930-е – 1940-е гг. В. И. Пичета в ряде статей по истории Литвы и Беларуси, давая оценку отдельным положениям работ М. К. Любавского, отметил в них как положительные моменты, так и ошибочные утверждения. Эти статьи вошли в сборник В. И. Пичеты «Белоруссия и Литва в XV и XVI веках». В. И. Пичета отмечал, что М. К. Любавский внёс много ценного в исследование вопросов хозяйственного значения холопства, социального состава населения государственных дворов, о паробках, об униях, о сборе прямого налога «серебщины», о причинах закупничества, о происхождении категории «похожих людей». Он, как и в начале 1920-х гг., считал 90-е гг. XIX в. переломным моментом в изучении истории Великого Княжества Литовского и связывал его с появлением работы М. К. Любавского «Областное деление…». В то время как польская историография в лице К. Шайнохи, К. Стадницкого и других исследователей сосредоточила свое внимание на изучении, главным образом, проблемы польско-литовских уний XIV–XVI вв., М. К. Любавский обратился к изучению «внутреннего положения Великого княжества Ли-
товского, как отдельного, независимого от Польши и самостоятельно развивающегося государства». В. И. Пичета раскрыл понимание М. К. Любавским феодализма не как системы производственных отношений, а как формы организации власти и управления. Тем самым М. К. Любавский, в понимании В. И. Пичеты, оставался на позициях юридической школы. Но В. И. Пичета обращал внимание и на то, что Матвей Кузьмич показывал классовую сущность Великого Княжества Литовского, наличие борьбы в рядах феодального класса, справедливо полагая, что исследуемые рязанцем институты являются результатом внутреннего развития Великого Княжества Литовского [2; 3; 20, с. 153–397; 21, с. 182–183].
Вделе изучения «литовского» наследия М. К. Любавского в исторической науке первой половины 1960-
хгг. историография в значительной степени шла в русле характеристик, данных В. И. Пичетой и В. Т. Пашуто. Они отражены в специальных историографических [4, с. 77] и энциклопедических [22, с. 834] статьях, в очерках по историографии Литвы и Беларуси [23].
Так, З. Ю. Копысский, характеризуя историографию Беларуси конца XIX – начала XX вв., относил М. К. Любавского к либерально-буржуазному направлению [24, с. 270]. Литовский историк А. Ю. Гайгалайте отмечала, что заслуга разработки литовской истории XII – начала XVI вв. принадлежит М. К. Любавскому,
50