ВСЕ / ИСТОРИЯ / Беларусь / 694280_314511pdf

СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ

24.Wawrusiewicz, A. Obiekty obrzędowe pucharów dzwonowatych z Supraśla. Złożenie darów – przejęcie terenu czy integracja kulturowa? /

A.Wawrusiewicz, K. Januszek, D. Manasterski. – Białystok : Muzeum Podlaskie w Białymstoku, 2015. – 336 s.

25.Wawrusiewicz, A. Osadnictwo społeczności kultury niemeńskiej w Jeronikach, stanowisko 2, gm. Choroszcz w województwie podlaskim /

A.Wawrusiewicz // Studia i materiały nad neolitem i wczesną epoką brązu na Mazowszu i Podlasiu : (peer-rev.) / Inst. Archeol. UW. − Warszawa, 2012. – T. 2. − S. 49–94.

26.Józwiak, B. Studia nad osadnictwem społeczności subneolitycznych w Polsce Północno-Wschodniej. Zarys problematyki / B. Józwiak, S. Domaradzka // Na rubieży kultur. Badania nad okresem neolitu i wczesną epoką brązu. / pod red. U. Stankiewicz, A. Wawrusiewicza. – Białystok,

2011. – S. 87–102.

Станіслаў Сцяпанавіч Юрэцкі, Інстытут гісторыі Нацыянальнай акадэміі навук Беларусі, г. Мінск, Рэспубліка Беларусь.

Stanislau Yuretski

Institute of History of the National Academy of Sciences of Belarus, Minsk, The Republic of Belarus e-mail: stanislau.yuretski@gmail.сom

MODERN HISTORIOGRAPHY OF NEMAN CULTURE

The article is devoted to the modern historiography of the Neolithic culture. Beginning of the modern stage has been defined since the 2000s. Various approaches of archaeological scientists to this culture were considered. The author also describes his own research concept of this problem. It is indicated that the study of materials of the Neman culture (ceramics and flint inventory) is uneven. The correctness of the use of the term "Neman cultural circle" as a definition of such antiquities is separately considered.

Keywords: historiography of archeology, the Neolithic, Neolithic of the forest area of Eastern Europe, Neman culture, the central European agrarian Neolithic, the history of primitive society.

УДК 930(476)

Н. В. Козловская РЕЦЕПЦИЯ АКТУАЛЬНЫХ ТЕОРИЙ И НАПРАВЛЕНИЙ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И НОВОГО ВРЕМЕНИ

ВСОВРЕМЕННОЙ БЕЛОРУССКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ ШЛЯХТЫ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ЛИТОВСКОГО

Встатье рассматривается влияние тенденции развития современной медиевистики и исследований раннего Нового времени на белорусскую историческую науку. Определены основные причины данного процесса, отмечена роль современной российской и польской историографии в данном процессе. Автор обращает внимание на рецепцию ключевых идей, концептов и методов мировой исторической науки в изучении социальной и политической истории Великого Княжества Литовского, историографии шляхты ВКЛ.

Ключевые слова: медиевистика, раннее Новое время, шляхта, Великое Княжество Литовское, современная белорусская историография.

Последнее десятилетие ХХ в. считается рубежным этапом в развитии отечественной исторической науки, во многом определившим тенденции её развития в последующий период.

Значимость данного этапа определяется рядом факторов, где немаловажную роль играли процессы трансформации общественно-политических, социально-экономических и культурно-идеологических основ постсоветского общества, в том числе и белорусского. Влияние данных процессов на становление национальных историографий очевидно.

Марксистская методология как генерализирующая объяснительная парадигма была подвергнута критике и сомнению. «Падение границ» и развитие диалога с зарубежной историографией, которая не рассматривалась уже как «буржуазная», содействовали проникновению идей, подходов и методов мировой исторической науки в исследовательские практики советских историков, оказали непосредственное влияние на становление новой генерации учёных-историков. «Перестройка» исторической науки проявилась в расширении тематики научных исследований, обращении к новым или малоизученным сюжетам исторического прошлого. Происходит явное смещение исследовательских акцентов с социальной и экономической истории, истории классовой борьбы и революций, рабочего класса и крестьянства, в историю функционирования властных (политических) институтов, привилегированных сословий, неформальных связей и отношений, культуры, идей, ментальных установок и др.

Интернационализация научных связей привела к активному использованию историками категорий смежных наук (в первую очередь – социологии, политологии), что привнесло в изучение исторических сюжетов новые контексты и тем самым расширило горизонты исследований.

История Средних веков и Нового времени, как и вся историческая наука в целом, испытала на себе влияние ряда «поворотов» – антропологического, лингвистического, интеллектуального, постмодернистского – имевших место быть в социогуманитарных науках рубежа ХХ – первые десятилетия ХХI вв.

Данные тенденции затронули и белорусскую историческую науку. В изучении истории шляхты ВКЛ в отечественной историографии имеет место быть рецепция тем, сюжетов, методов, понятий современной медиевистики и истории раннего Нового времени.

Существенную роль в данном процессе играют международные контакты отечественных и зарубежных учёных, влияние «территориально» и «исторически» близких историографий. Для белорусской историографии истории ВКЛ и шляхетства это, в первую очередь, польская и российская историческая наука. Данное взаимодействие, по мнению автора, обусловлено рядом факторов. Во-первых, изучение истории ВКЛ и в польской и в российской историографии имеет давнюю традицию, сложившиеся научные школы. Во-вторых, важную роль играет наличие общего информационного пространства – научные конференции, открытые электронные библиотеки (книги, переводная литература, авторефераты диссертаций), «толстые» исторические журналы, транслирующие не только достижения национальных историографий, но и мировой исторической науки. Ста-

31

БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА

тус современной литовской и украинской историографии истории ВКЛ в данном процессе видится автору статьи близким по статусу с белорусской исторической наукой.

Общей тенденцией современной исторической науки стал поворот к изучению больших социальных групп (рыцарства, дворянства, шляхты), элитарных слоёв. Тематически исследования отражали широкий спектр проблематики, что связано со сложностью социальной структуры общества, неоднородностью привилегированных сословий, обусловленной политическими, экономическими, культурно-религиозными факторами [1–7].

В 1997 г. увидела свет коллективная монография «Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия», где авторы на широком материале европейской истории предприняли попытку выявить общее и особенное в региональных вариантах истории дворянского сословия. Автором статьи по истории шляхты ВКЛ выступила российский историк М. Е. Бычкова [3]. Осветив основные этапы формирования сословия и охарактеризовав законодательные акты, закреплявшие права и обязанности шляхты, исследовательница особо подчеркнула, что данный процесс имеет «уникальный характер в истории средневековой Европы» [3, с. 216].

Рыцарству как социальному институту европейского средневековья была посвящена конференция, проведённая в 2002 г. журналом «Одиссей. Человек в истории» (материалы изданы в 2004 г.) [5]. Несмотря на значительные достижения западноевропейской историографии в данном вопросе, исследователи пытались представить комплексное видение данного феномена, раскрыть основные этапы его зарождения и эволюции, охарактеризовать сущностные черты рыцарской ментальности и культуры, и самое главное, попытаться ответить на вопрос – было ли рыцарство только европейским явлением.

Вопросы социально-политической истории шляхты ВКЛ, культуры, генеалогии и геральдики обсуждались белорусскими историками на международной конференции «Павятовая шляхта ВКЛ: гісторыя, геральдыка, генеалогія, культура (ХVІ–ХVІІІ стст.)», состоявшейся в 2005 г. в г. Гродно [6].

Введение в медиевистику и исследования раннего Нового времени понятия «политическая элита» задаёт иной угол зрения в изучении социальной и политической истории, иную систему исследовательских координат, ибо предполагает ответы на ряд вопросов: критерии отнесения тех или иных представителей привилегированных слоёв к элите; как происходит рекрутация и смена элиты; распределение власти между основными её носителями и ряд других. Российский историк П. Ю. Уваров во вступительной статье к «Французскому ежегоднику 2001», посвящённому истории элит в Средние века и Новое время, теоретическим вопросам проблемы, признаёт, что при всей очевидной самоценности споров об элите, данное понятие является более гибким и многогранным, чем прежние категории «класс» и «сословие» [8, c. 13].

Впольской историографии проблема элиты, политической элиты, магнатерии имеет давнюю и устоявшуюся историографическую традицию. Данная проблема является актуальной и для современной польской историографии.

Всерийном издании «Społeczeństwo staropolskie. Seria nowa» в 2018 г. был подготовлен тематический выпуск, посвящённый элите Великого Княжества Литовского и Королевства Польского [7]. Общая концепция

сборника строится на феномене социальной элиты как таковой. В статьях Э. Дубас-Урванович, У. Аугустыняк, Д. Снежко, А. Рахубы, Л. Вронишевского затрону аспекты изучения элит в историографии, роли политической элиты в системе власти Речи Посполитой, участия в органах сословного представительства.

Особую актуальность среди историков приобрели темы монаршего / великокняжеского двора как политического института, деятельность органов сословного представительства, придворной культуры, формальных и неформальных связей в сфере реализации властных полномочий.

Классической в этом плане является монография немецкого социолога Н. Элиаса, посвящённая придворному обществу Нового времени [9].

Отмечая научную значимость и актуальность темы королевского двора в современной медиевистике, российский историк Н. А. Хачатурян утверждала, что двор, как особый властный институт средневекового общества, связан с данным обществом прямой и обратной связью «…только благодаря публичным функциям «Двора», но и влиянию на власть личностных неформальных отношений придворного сообщества; с заметным воздействием на экономическую жизнь общества, а также ролью своеобразного театра презентации власти и центра культуры» [10, с. 207–208].

Двор – это уникальная социальная общность, объединяющая преимущественно политическую элиту общества; широкая палитра горизонтальных и вертикальных связей с борьбой партий и группировок за возможность оказывать влияние на верховную власть; среда с особого рода «личностными» отношениями, системой протекционизма и открывающимися возможностями для отдельного «человека двора» [11, с. 17–18].

Политической истории Средневековья и раннего Нового времени посвящены тематические рубрики «Власть, двор, элиты», «Власть и двор», «Многоликая медиевистика: политическая история» в академическом сборнике «Средние века» (выпуск 71, 2010 г.; выпуск 73, 2012 г.).

Академическое издание Института всемирной истории РАН «Французский ежегодник – 2014» целиком посвящён феномену французского королевского двора Средних веков и Нового времени [12].

Политической культуре Великого Княжества Литовского и Королевства Польского, роли магнатерии в системе власти Речи Посполитой был приурочен ряд конференций, проведённых в контексте социального взаимодействия польскими историками [13; 14].

32

СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ

Признанными специалистами в изучении двора и клиентелы как феномена средневекового общества и общества Нового времени выступают такие польские исследователи как А. Мончак [15; 16], У. Аугустыняк [17], К. Петкевич [18].

Широкий спектр вопросов, связанных с функционированием магнатского двора, поднимался белорусскими историками на тематической международной научной конференции в 2013 г., организованной в «Замковом комплексе Мир» [19]. Итоги изучения великокняжеского двора XV–XVI в. в отечественной и зарубежной историографии и дальнейшие перспективы исследований в данном направлении подведены в статье белорусского историка А. В. Любого [20].

Вконтексте расширения сферы политических исследований в современной историографии тематически привлекательным является изучение деятельности органов сословного представительства. В литуанистических штудиях – функционирование сейма и поветовых сеймиков [21–24].

Актуальное направление современной белорусской историографии – изучение деятельности сословнопредставительных институтов ВКЛ, сословного представительства шляхты, роли политической элиты во внутриполитической и внешнеполитической жизни княжества. В фокусе исследовательского интереса оказались, таким образом, как целые социальные институты, так и отдельный человек в общей системе «большой политики». Рецепция подходов и исследовательских методов микроистории актуализировали интерес белорусских учёных к социальному опыту и социальным практикам, поведенческой сфере, групповым идентичностям [25; 26].

Вэтой связи хотелось бы отметить ряд моментов. Во-первых, обращение к данной тематике является вполне закономерным и обусловлено значимостью данных институтов в политической жизни государства. Во-вторых, несомненный интерес представляют механизмы взаимодействия сеймов и монарха, распределения властных прерогатив, степень политической активности шляхты и её внутрисловной консолидации, роль личных связей в данном процессе. В-третьих, материалы сеймов и сеймиков являются, по сути дела, одним из ключевых источников отражения корпоративных интересов, идей и установок шляхты как «народа политического».

Примером междисциплинарного взаимодействия являются просопографические исследования, ориентированные на анализ биографических данных и создание портретных характеристик тех или иных социальных групп [27–29].

Попытка комплексного анализа сословного представительства Великого Княжества Литовского на Люблинском сейме 1569 г. предпринята В. Подолинским в монографии «Прадстаўніцтва Вялікага Княства Літоўскага на Люблінскім сойме 1569 года: удзел у працы першага вальнага сойма Рэчы Паспалітай» [29]. Монография является результатом многолетней работы исследователя в изучении политической элиты ВКЛ, деятельности органов сословного представительства. Работа содержит обширный фактологический материал по персональному составу делегации княжества на сейме в Люблине.

Небывалый всплеск в современной белоруской историографии переживает жанр историко-биографических

игенеалогических исследований [30–34].

Резюмируя основные достижения современной белорусской историографии истории шляхты ВКЛ XIV– XVI вв., следует отметить несомненный прорыв в освоении новых тем и направлений, ревизию устаревших подходов и концепций, обновление исследовательского инструментария. Данные новации были обусловлены как внутренней логикой развития собственно белорусской исторической науки, так и заметным влиянием общих тенденций развития современной зарубежной историографии. Рецепция ключевых направлений современной медиевистики и раннего Нового времени в историографию шляхты ВКЛ не является слепым заимствованием чужих образцов. Здесь скорее удачный синтез богатого исторического материала и новых теорий и исследовательских практик, преломление общих тенденций в локальном контексте. Не все задачи решены, но новые возможности открывают новые перспективы и как результат – выход за пределы описательных матриц на концептуальное осмысление узловых аспектов истории шляхты ВКЛ современной белорусской историографией.

Список литературы

1.Элита и этнос средневековья : сб. ст. / Рос. акад. наук, Ин-т всеобщ. истории ; отв. ред. А. А. Сванидзе. – М. : ИВИ, 1995. – 276 с.

2.Нобилитет в истории Старой Европы : сб. ст. / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. – СПб. : Изд. дом СПбГУ, 2010. – 364 с.

3.Бычкова, М. Е. Формирование правящего класса Великого княжества Литовского в XVI в. / М. Е. Бычкова // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия / отв. ред. В. А. Ведюшкин. – М. : Археографический центр, 1997. – С. 216–235.

4.Дмитриев, М. В. Польская шляхта в XVI–XVIII вв. / М. В. Дмитриев // Европейское дворянство XVI–XVII вв.: границы сословия / отв. ред. В. А. Ведюшкин. – М. : Археографический центр, 1997. – С. 192–215.

5.Одиссей. Человек в истории. Рыцарство: Реальность и воображаемое. – М. : ИВИ РАН, 2004. – 511 с.

6.Павятовая шляхта ВКЛ: гісторыя, геральдыка, генеалогія, культура (XVI–XVIII ст.) : матэрыялы навук. канф., Горадня, 18 лют. 2005 г. // Герольд Litherland. – Горадня, 2006. – № 17. – 134 c.

7.Społeczeństwo staropolskie. Seria nowa. Społeczeństwo a elity / кed. Iwona M. Dacka-Górzyńska, Andrzej Karpiński. – Warszawa : DiG, 2018. – Т. 5. – 294 s.

8.Уваров, П. Ю. Социальная история французского дворянства на перекрёстке герменевтики и эмпиризма / П. Ю. Уваров // Французский ежегодник – 2001 / гл. ред. А. В. Чудинов. – М. : Эдиториал УРСС, 2001. – C. 7–13.

9.Элиас, Н. Придворное общество: исследования по социологии короля и придворной аристократии / Н. Элиас ; пер. с нем. А. П. Кухтенкова [и др.]. – М. : Языки славянской культуры, 2002. – 368 с.

10. Хачатурян, Н. А. Современная медиевистика России в контексте мировой исторической науки / Н. А. Хачатурян // Средние века : Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени / Ин-т всеобщ. истории РАН. – М. : Наука, 2001. – Вып. 62. – С. 195–212.

11. Хачатурян, Н. А. Тема королевского двора в российской медиевистике: рефлексии и эксперимент / Н. А. Хачатурян // Французский ежегодник 2014 : Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под ред. А. В. Чудинова и Ю. П. Крыловой. – М. : ИВИ РАН,

2014. – С. 8–26.

33

БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА

12.Французский ежегодник – 2014: Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV / под ред. А. В. Чудинова и Ю. П. Крыловой. – М. : ИВИ РАН, 2014. – 384 с.

13.Patron i dwór. Magnateria Rzeczypospolitej w XVI–XVIII wieku / E. Dubas-Urwanowicz (red.), J. Urwanowicz (red.). – Warszawa : DiG, 2007. – 460 s.

14.Władza i prestiż: magnateria Rzeczypospolitej w XVI–XVIII wieku / pod red. J. Urwanowicza ; przy współudz. E. Dubas-Urwanowicz, P. Guzowskiego. – Białystok : Wydaw. Uniwersytetu w Białymstoku, 2003. – 691 s.

15.Mączak, A. Klientela: nieformalne systemy władzy w Polsce i Europie XVI–XVIII w. / A. Mączak. – Warszawa : Wydawnictwo Naukowe

«Semper», 1994. – 357 s.

16.Mączak, A. Rzadzacy i rzadzeni: Wladza i spoleczenstwo w Europie wczesnonowozytnej / A. Maczak. – 2 wyd. – Warszawa : Semper, 2002. – 268 s.

17.Augustyniak, U. Dwór i klientela Krzysztofa Radziwiłła (1595–1640). Mechanizmy patronatu / U. Augustyniak. – Warszawa : Semper, 2001. – 386 s.

19.Магнацкі двор і сацыяльнае ўзаемадзеянне (XV–XVIII стст.) : зб. навук. пр. / пад рэд. А. М. Янушкевіча. – Мінск : Медысонт, 2014. – 441 с.

20.Любы, А. Ул. Вялікакняжацкі двор XV–XVI стст. у сучаснай айчыннай і замежнай гістарыяграфіі / А. Ул. Любы // Научные труды Республиканского института высшей школы. Исторические и психолого-педагогические науки : сб. науч. ст. – Минск : РИВШ, 2016. – Вып. 16, ч. 1 : Исторические науки. – С. 193–202.

21.Zakrzewski, A. Sejmiki Wielkiego Ksiestwa Litewskiego XVI–XVIII w.: ustroj i funkcjonowanie: sejmik trocki / A. Zakrzewski. – Warszawa : Liber, 2000. – 257 s.

22.Rachuba, A. Wielkie Ksiestwo Litewskie w systemie parlamentarnym Rzeczypospolitej w latach 1569–1763 / A. Rachuba. – Warszawa : Wyd-wo sejmowe, 2002. – 375 s.

23.Парламенцкія структуры ўлады ў сістэме дзяржаўнага кіравання Вялікага княства Літоўскага і Рэчы Паспалітай у XV–XVIII стагоддзях : матэрыялы Міжнар. навук. канф. (Мінск – Наваградак, 23–24 ліст. 2007 г.) / навук. рэд. С. Ф. Сокал, А. М. Янушкевіч. – Мінск, 2008. – 356 с.

24.Галубовіч, В. Соймік Гарадзенскага павета ў XVI–XVII стст. / В. Галубовіч // Гарадзенскі палімпсест. 2009. Дзяржаўныя ўстановы і палітычнае жыццё, XV–XX ст. : зб. матэрыялаў ІІ міжнар. навук. канф., ліст. 2009 г., Гродна / пад рэд. А. Ф. Смаленчука, Н. У. Сліж. – Га-

родня, 2009. – С. 152–178.

25.Радаман, А. Патранальна-кліентальныя адносіны ў Новагародскім павеце і іх уплыў на палітыку і дзейнасць органаў шляхецкага самакіравання ў другой палове XVI – пачатку XVII ст. / А. Радаман // Магнацкі двор і сацыяльнае ўзаемадзеянне (XV–XVIII стст.) : зб. навук. пр. / пад рэд. А. М. Янушкевіча. – Мінск : Медысонт, 2014. – С. 252–294.

26.Брэгер, Г. Кліентэла віленскага ваяводы, канцлера ВКЛ Мікалая Радзівіла Чорнага паводле кніг Віленскага ўрада 1551–1565 гг. Спісы кліентаў. Выбраныя біяграмы / Г. Брэгер // Мікалай Радзівіл Чорны (1515–1565 гг.): палітык, дыпламат, мецэнат : зб. навук. прац [да 500-годдзя Мікалая Радзівіла Чорнага] : матэрыялы навук.-практ. канф., Нясвіж, 28–29 мая 2015 г. / уклад. З. Л. Яцкевіч. – Нясвіж, 2016. –

С. 13–55.

27.Филюшкин, А. И. Андрей Михайлович Курбский: просопографическое исследование и герменевтический комментарий к посланиям Андрея Курбского Ивану Грозному / А. И. Филюшкин. – СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. – 620 с.

28.Pietkiewicz, K. Wielkie Księstwo Litewskie pod rządami Aleksandra Jagiellończyka : studia nad dziejami państwa i społeczeństwa na przełomie XV i XVI wieku / K. Pietkiewicz. – Poznań : Wydawnictwo Naukowe UAM, 1995. – 256 с.

29.Падалінскі, У. Прадстаўніцтва Вялікага Княства Літоўскага на Люблінскім сойме 1569 года: удзел у працы першага вальнага сойма Рэчы Паспалітай / У. Падалінскі. – Мінск : А. М. Янушкевіч, 2017. – 238 с.

30.«Unus pro omnibus»: Валовічы ў Вялікім княстве Літоўскім у ХV–ХVІІІ ст. Гісторыя, генеалогія, геральдыка. / рэд. і склад. А. Шаланда. – Мінск : Медысон, 2014. – 508 с.

31.Аляхновіч, Р. Род Іллінічаў у Вялікім княстве Літоўскім у ХV–ХVІ ст.: радавод, гербы, уладанні. / Р. Аляхновіч, С. Рыбчонак, А. Шаланда. – Мір : Музей «Замкавы комплекс «Мір», 2015. – 374 с.

32.Галубовіч, В. Князі Друцкія-Горскія ў Вялікім Княстве Літоўскім у ХV–XVIII стст. / В. Галубовіч, С. Рыбчонак, А. Шаланда. – Мір : Музей «Замкавы комплекс «Мір», 2016. – 400 с.

33.Мір Радзівілаў: замак, мястэчка, графства (1568–1813 гг.) : зб. дакументаў і матэрыялаў / уклад. А. Шаланда. – Мір : Музей «Замкавы комплекс «Мір», 2017. – 338 с.

34.Валовічы герба «Багорыя» / А. I. Шаланда [і інш.] ; навук. рэд. А. I. Шаланда ; Нац. акад. навук Беларусі, Ін-т гісторыі. – Мінск :

Бел. навука, 2019. – 293 с.

Наталья Владимировна Козловская, Гродненский государственный университет имени Янки Купалы, г. Гродно, Республика Беларусь.

Natalia Kozlovskaya

Yanka Kupala State University of Grodno, Grodno, The Republic of Belarus e-mail: n.kozlovskaya@grsu.by

RECEPTION OF ACTUAL THEORIES AND DIRECTIONS OF STUDYING THE MEDIEVAL AND NEW TIME

IN THE MODERN BELARUSIAN HISTORIOGRAPHY OF THE NOBILITY OF THE GRAND DUCHY OF LITHUANIA

The article considers the influence of the trend of development of modern medievalism and early modern studies on the Belarusian historical science. The main reasons of this process are defined, the role of modern Russian and Polish historiography in this process is noted. The author draws attention to the reception of key ideas, concepts and methods of world historical science in the study of social and political history of the Grand Duchy of Lithuania, historiography of the nobility.

Keywords: medieval studies, early modern period, nobility, Grand Duchy of Lithuania, modern Belarusian historiography.

УДК 94(4):327.82“1492/1648”

Д. В. Мазарчук

СОВРЕМЕННЫЕ ПОДХОДЫ К ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Осуществлён анализ «классической» концепции возникновения и истории дипломатии Нового времени. Сделан вывод о концептуальной зависимости истории дипломатии от понятия Ренессанса. Рассмотрены перспективы развития дипломатической истории Нового времени.

Ключевые слова: дипломатическая история, Ренессанс, раннее Новое время.

34

СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ

В настоящей работе предполагается рассмотреть метатеоретические основания одной из наиболее консервативных субдисциплин исторической науки – дипломатической истории (западноевропейского общества). При этом в фокусе нашего внимания будет концептуальная модель рождения дипломатии современного типа, хронологически относящегося к периоду позднего Средневековья и раннего Нового времени. В своём классическом виде эта модель была сформулирована английским историком Г. Маттингли ([1]; первое изда-

ние – 1955 г.).

Период между 1420 и 1530 гг. Маттингли расценивал как переломный в истории западноевропейской дипломатии. Согласно его концепции, ренессансная дипломатия являлась итальянским «изобретением», затем заимствованным другими странами – Францией, Испанией, позднее – Англией, Германией и другими. При этом основным содержанием преобразований в сфере дипломатии является появление постоянных дипломатических миссий (resident embassies).

Истоки постоянной дипломатии заложены в войнах, которые в первой половине XV в. вели миланские правители из рода Висконти за доминирование в Италии. К моменту заключения мира в Лоди (1454 г.) значимость и необходимость обмена послами с целью поддержания союзнических отношений и координации военных действий была осознана синьорами и правительствами даже традиционно нейтральных итальянских государств

[1, с. 61–86].

С началом Итальянских войн (1494–95 гг.) и возникновением соперничества между Францией и Испанией осознание пользы от содержания постоянных дипломатических представителей распространилось за пределы Италии [1, с. 105–138]. Исторической границей начала современного периода развития дипломатии являются Вестфальский мир 1648 г. и Пиренейский мир 1659 г. Именно тогда «система европейских государств добилась стадии гетерогенной организации и ненадёжного равновесия, которой итальянские государства достигли после Лоди» [1, с. 178]. Это означало, что основные государства Западной Европы восприняли итальянский опыт дипломатических институтов.

Другой характерной чертой дипломатии раннего Нового времени по мнению Маттингли был секулярный характер дипломатического искусства. Если в Средние века в дипломатической теории доминировала религия, то раннее Новое время характеризуется секуляризацией политической сферы, включая внешние сношения и дипломатию. С выходом в 1520-х гг. Франции на долгосрочные союзнические отношения с Османами средневековая структура единого христианского мира окончательно потерпела крах [1, с. 148–155].

Итак, взгляды Маттингли на зарождение дипломатии современного типа можно сформулировать следующим образом. Преимущественно секулярная ренессансная дипломатия осуществлялась профессионализирующейся прослойкой постоянных дипломатических представителей. Первоначально возникнув в Италии, эта модель была воспринята западноевропейскими государствами по причине растущего значения тесных контактов в условиях постоянных конфликтов и противоречий.

Сокрушительной критике «классическая» концепция истории дипломатии в раннее Новое время стала подвергаться с начала 2000-х гг. Исходным моментом для критической переоценки истории дипломатии раннего Нового времени стал отход от национально-ориентированного подхода к пониманию дипломатии как социополитического процесса. Этот взгляд расширяет понятие дипломатии, включая в последнюю не только фор- мально-аккредитованную службу в интересах государства, но гораздо более широкий спектр посреднической деятельности [2, с. 444–445].

C точки зрения «новой дипломатической истории» концепция Г. Маттингли грешит игнорированием контекста источников и телеологизмом в их интерпретации. При этом оспаривались практически все ключевые позиции и тезисы Маттингли и других историков дипломатии. Очертим направления критики, подвергающей пересмотру «классическую» концепцию.

1.По поводу профессионализации дипломатической деятельности и распространения института постоянного представительства.

Распространение института постоянных дипломатических представителей в некоторых итальянских государствах в период между 1460-и и 1480-и гг. не изменило практики использования неформальных каналов внешних сношений, прежде всего торгово-финансовых сетей республиканских олигархий. В общеевропейском контексте практика обмена постоянным дипломатическими представителями не являлась общепринятой вплоть до XVIII в.,

ав глобальном масштабе даже может быть оценена как «аномалия» [2, с. 448; 3, с. 49–94; 4, с. 31–48].

2.По поводу секуляризации внешней политики и дипломатии.

Идея res publica Christiana сформировалась в определённых исторических обстоятельствах. Она выросла из многочисленных призывов к христианам прекратить взаимное истребление и поднять оружие против неверных. В период османской экспансии произошло возрождение этой идеи. Вместе с тем, «христианский мир» всегда был риторическим оборотом, исходившим от папы, либо какого-либо иного авторитета. В конкретных случаях его применения следует искать конкретные цели, стоявшие перед тем, кто выдвигал и использовал этот лозунг [5].

Кроме того, современные исследователи значительно расширяют географические рамки дипломатической истории. Добавим, что в поле их зрения всё чаще попадают такие новые темы, как самоидентификация и рефлексия дипломатических представителей, гендерные аспекты дипломатии, невербальные средства коммуникации, роль культурного обмена в дипломатии, связи дипломатии с литературой и другие. Накопленный к настоящему моменту критический материал позволяет коренным образом пересмотреть методологию дипломатической истории раннего Нового времени [2; 6; 7; 8].

35

БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА

Вцелом критика «классической» концепции связана с отказом от телеологичного нарратива и европоцентризма в пользу более многостороннего понимания развития дипломатии.

Не касаясь возможностей современных подходов, которые принято объединять под брендом «новой дипломатической истории», в настоящей работе мы рассмотрим связь «классической» концепции с таким базовым понятием исторической науки как эпоха Возрождения. Интерес к данной теме обусловлен в первую очередь той ключевой ролью, которую Г. Маттингли в своей концепции придавал динамике итальянского Возрождения.

Сначала кратко рассмотрим происхождение концепта Возрождения (Ренессанса). Отцом идеи Ренессанса является Франческо Петрарка. Он не только активно пропагандировал интерес к античному наследию, но и постулировал существование разрыва между двумя эпохами классицизма – античной и начинающейся в его время. Время разрыва Петрарка характеризовал как «мрачные века», прерывающие ход истории. Современным ему «варварам»-схоластам с их «тщеславными диспутами» Петрарка противопоставил опытное познание человека и мира. Это познание должно черпать силы в античной языческой культуре. Младший современник Петрарки Флавио Бьондо в своих «Декадах» прочно зафиксировал период в 12 столетий (термин medium aevum он не употреблял), когда «у латинян было немного поэтов и совсем не было историков» [цит. по: 9, с. 54].

Вторым ключевым элементом концепции Ренессанса была идея исторического прогресса. Время её формирования, равно как и всей модерновой системы исторических понятий и структуры всеобщей истории, это вторая половина XVIII – начало XIX вв. В эпоху Просвещения, «благодаря тому, что у истории появился общий смысл и понятное направление» [10, с. 125], формируется идея всеобщей (глобальной) истории. В частности, представители Просвещения закрепили идею средневекового разрыва в истории человечества, тем самым окончательно придав Ренессансу образ истоков, откуда начинается современность. Вольтер, Д’Аламбер, Кондорсе усматривали в Ренессансе начало процесса возвышения человеческого разума, который в их время, как они надеялись, достиг своего апогея.

На основе подобных представлений в историографии стала утверждаться аксиома «взаимосвязи между Ренессансом и современностью» [11, с. 264; ср. с. 286]. В классическом виде концепция Ренессанса, основанная на этой аксиоме, сформировалась в XΙX в. благодаря усилиям прежде всего трёх учёных. Жюль Мишле применительно к XVΙ в. писал о перевороте в мировоззрении, совершившемся в «великий век». Суть переворота составляли две главные характеристики: «открытие мира» и «открытие человека» [12, с. 3]. Соответственно, «обновление» эпохи Ренессанса заключалось не только в возрождении изучения античности, но и в разрушении оков, наложенных католической церковью. Как следствие, в этот период было предложено принципиально новое отношение человека к миру – современное (светское по своей природе).

Вработе Георга Фойгта гуманизм рассматривался в качестве важнейшего элемента культуры Ренессанса. Главной отличительной чертой этой эпохи Фойгт называл воскрешение и освоение античного наследия. Результатом укоренения гуманистической традиции, основанной на античности, явились индивидуализм и секуляризм как основные черты эпохи модерна [13].

Работа базельского учёного Якоба Буркхардта «Культура Возрождения в Италии» (1860 г.) завершила этап формирования концепции классического Ренессанса, придав этому явлению черты целостной эпохи в истории западноевропейской культуры. Эта эпоха принимает у Буркхардта значение своего рода «осевого времени»: Возрождение есть «высшая неизбежность мировой истории» [14, с. 111]. Важнейшими чертами ренессансной культуры являются развитие индивидуализма и светский характер мышления, обусловленные, в том числе, глубоко воспринятым античным наследием.

Концепт «открытия индивида» завершил складывание модели линейной темпоральности истории, когда степень развития индивидуальности человека служит критерием исторического прогресса. Место Ренессанса в этой модели определялось как ключевое, поскольку именно тогда произошло рождение индивидуализированной личности. Невзирая на неверие в прогресс самого Буркхардта, его модель не только «легла в основу множества прогрессистских концепций в истории и других гуманитарных и общественных науках» [15, с. 162], но и нашла признание в гораздо более широких кругах – начиная от школьных учебников и заканчивая массмедиа.

Эта идея исторически неповторимой и типологически отграниченной от других эпохи в полной мере нашла отражение в концепции дипломатической истории Г. Маттингли. Для историков дипломатии Возрождение предстаёт временем появления современных форм дипломатии, рационально обусловленных и оправданных. В этом мы видим полное подобие концепции Я. Буркхардта, превозносившего рационализм Возрождения, когда на смену традиционным формам общественной жизни приходят искусственно и осознанно сотворённые [16, с. 51].

При этом выбор итальянского региона как модельного базельский учёный объяснял уникальной социальнополитической ситуацией, которая послужила предпосылкой для рождения на территории Апеннинского полуострова индивидуализма. Согласно Буркхардту, Ренессанс стал возможным благодаря кризису традиционных средневековых легитимностей – папской и императорской, явившимся следствием борьбы римских пап и Гогенштауфенов. В результате этой борьбы, истощившей силы обеих сторон, Италия оказалась «в политической ситуации, существенно отличавшейся от ситуации в прочих западноевропейских странах». В ситуации политического вакуума у небольших итальянских княжеств, синьорий и городских республик появилась возможность самостоятельно утверждать себя в качестве новых центров притяжения власти [16, с. 54].

Врезультате, как писал Я. Буркхардт, возникли предпосылки для «духа современного европейского государства, впервые свободно представленный собственным внутренним устремлениям». Так из кризиса традиционной легитимности «в истории появляется нечто новое: государство как сознательно задуманное по-

36

СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ

строение, как произведение искусства» [14, с. 9]. Сходную цепочку рассуждений мы видим у Маттингли и его последователей: «Италия XV в. являлась, в миниатюре, тем, что стало в последующее столетие с большей частью Западной Европы, а ещё позднее – с остальной частью континента» [17, с. 3]. Так буркхардтовский мир кондотьеров и синьоров преображается в картине мира историков дипломатии в пространство поиска компромиссов и взаимовыгодных альянсов.

На основании аналитического сравнения концепции итальянского Возрождения Я. Буркхардта и концепции истории европейской дипломатии раннего Нового времени Г. Маттингли мы пришли к следующему выводу. Единая темпоральность линейного исторического времени породила определённую тематико-хронологическую рубрикацию всеобщей истории, явившись таким образом причиной концептуальной зависимости истории дипломатии от понятия Ренессанса.

По словам Н. Е. Копосова, «современный кризис [исторической науки] затронул прежде всего базовую идею глобальной истории – идею прогресса, т. е. идею направленности и смысла развития человечества, а также и все основные исторические понятия, поскольку они служили осмыслению этого развития» [10, с. 40]. В современных условиях отказа социально-гуманитарных наук от национально-центричного подхода представляется эвристически полезным пересмотр методологических оснований дипломатической истории как субдисциплины.

Кризис национального государства как базового субъекта мировой политики и гражданско-политической сферы [18, с. 106–189], с одной стороны, и идеи линейной истории (прогресса), с другой, побуждает отказаться от телеологичного взгляда на историю дипломатии. Наступило время разработки новых тем, расширяющих субдисциплинарный горизонт дипломатической истории, и нового синтеза.

Понятие Ренессанса было разработано исходя из очевидной потребности систематизировать и упорядочить историю человеческого общества. Нет сомнений в том, что это понятие не утратило своего эвристического значения в наше время. Задачей нового поколения историков является воссоздание картины прошлого в опоре на новые методологические приёмы. Историков дипломатии это касается не в меньшей степени, чем любых других.

Список литературы

1.Mattingly, G. Renaissance Diplomacy / G. Mattingly. – N. Y. : Dover Publications, – 284 p.

2.Sowerby, T. A. Early Modern Diplomatic History / T. A. Sowerby // History Compass. – 2016. – Vol. 14, № 9. – P. 441–456.

3.Contini, A. Aspects of Medicean Diplomacy in the Sixteenth Century / A. Contini // Politics and Diplomacy in Early Modern Italy. The Structure of Diplomatic Practice, 1450–1800 / ed. by D. Frigo. – Cambridge : Cambridge University Press, 2000. – P. 49–94.

4.Lazzarini, I. Communication and Conflict. Italian Diplomacy in the Early Renaissance, 1350–1520 / I. Lazzarini. – Oxford : Oxford University Press, 2015. – 326 p.

5.Weiler, B. Negotium Terrae Sanctae and the Political Discourse of Latin Christendom, c. 1215-c. 1311 / B. Weiler // International History Review. – 2003. – Vol. 25. – P. 1–36.

6.Carrió-Invernizzi, D. New Diplomatic History and the Networks of Spanish Diplomacy in the Baroque Era / D. Carrió-Invernizzi // International History Review. – 2014. – Vol. 36, № 4. – P. 603–618.

7.Schweizer, K. W. Revitalisation of Diplomatic History: Renewed Reflections / K. W. Schweizer, M. J. Schumann // Diplomacy and Statecraft. – 2008. – Vol. 19, № 2. – P. 149–186.

8.Watkins, J. Toward a New Diplomatic History of Medieval and Early Modern Europe / J. Watkins // Journal of Medieval and Early Modern Studies. – 2008. – Vol. 38, № 1. – P. 1–14.

9.Hay, D. Flavio Biondo and the Middle Ages / D. Hay // Renaissance Essays.– L. : Hambledon Press, 1988. – P. 35–66.

10.Копосов, Н. Е. Хватит убивать кошек! Критика социальных наук / Н. Е. Копосов. – М. : Новое литературное обозрение, 2005. – 248 с.

11.Molho, A. The Italian Renaissance, Made in USA / A. Molho // Imagined Histories: American Historians Interpret the Past / ed. by A. Molho, G. S. Wood. – Princeton : Princeton University Press, 1998. – P. 263–294.

12.Michelet, J. Histoire de France au seizième siècle. – Vol. 7. La Renaissance / J. Michelet. – P. : Chamerot, 1856. – 334 p.

13.Voigt, G. Die Wiederbelebung des klassischen Altertums oder das erste Jahrhundert des Humanismus / G. Voigt. – Berlin : Reimer, 1859. – 595 s.

14.Буркхардт, Я. Культура Возрождения в Италии / Я. Буркхардт. – М. : Юристъ, 1996. – 591 с.

15.Зарецкий, Ю. П. Стратегии понимания прошлого. Теория, история, историография / Ю. П. Зарецкий. – М. : Новое литературное обозрение, 2011. – 384 с.

16.Garner, R. Jacob Burckhardt as a Theorist of Modernity: Reading The Civilization of the Renaissance in Italy / R. Garner // Sociological Theory. – 1990. – Vol. 8, № 1. – P. 48–57.

17.Anderson, M. S. Rise of Modern Diplomacy, 1450–1919 / M. S. Anderson. – Harlow : Routledge, 1993. – 320 p.

18.Малахов, В. С. Государство в условиях глобализации : учеб. пособие / В. С. Малахов. – М. : КДУ, 2007. – 256 с.

Дмитрий Валерьевич Мазарчук, Институт подготовки научных кадров Национальной академии наук Беларуси, г. Минск, Республика Беларусь.

Dmitry Mazarchuk

Graduate School of the National Academy of Sciences of Belarus, Minsk, The Republic of Belarus e-mail: bande_nere@mail.ru

MODERN APPROACHES TO THE DIPLOMATIC HISTORY OF EARLY MODERN TIME

The article dwals with the «classical» concept of the emergence and history of the Modern time diplomacy. A conclusion is drawn on the conceptual dependence of the diplomatic history on the concept of the Renaissance. The article reveals the prospects for the development of the diplomatic history of the early Modern time.

Keywords: diplomatic history, Renaissance, early Modern time.

37

БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА

УДК 930:271.2(476)

Т. И. Лашук

СОПРОТИВЛЕНИЕ ДЕУНИЗАЦИИ В СРЕДЕ БЫВШИХ УНИАТОВ НА БЕЛАРУСИ В НОВЕЙШЕЙ БЕЛОРУССКОЙ И РОССИЙСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

Обозначены основные постулаты и точки зрения авторов исследований по проблематике статьи. Сделаны выводы, что новейшая историография стран СНГ не теряет интереса к исследованию истории униатской церкви на Беларуси. Можно утверждать, что бывшие униаты после проведения Полоцкого собора не инкорпорировались бесконфликтно и безропотно в каноническую и административную структуру православной церкви. Однако данная проблематика по-прежнему является малоизученной и заслуживает исследовательского интереса.

Ключевые слова: историография, деунизация, униаты, Полоцкий собор, конфессия.

Нет сомнения, что конфессиональный фактор имеет значительное влияние на социальное и историческое развитие любого народа, выступая мощным инструментом влияния на этнокультурные и ментальные особенности той или иной нации, формируя устойчивые религиозные обряды и традиции, разделяя или наоброт сплочая как отдельных индивидов, так и целые этносы между собой. С этой точки зрения конфессиональная история Беларуси чрезвычайно интересна для исследователя, так как на протяжении столетий стастус-кво различных христианских конфессий здесь существенно, качественно и количественно, менялся, одновременно являясь важнейшим вектором внутренней и внешней политики государства. Православная, католическая и униатская церкви на протяжении столетий оказывали свое воздействие на формирование белорусского народа, оказавшегося в сложных условиях этнокультурной дихотомии между западной и восточной христанскими традициями.

Поэтому Полоцкий собор 1839 г. не просто присоединил к православию более полутора миллиона униатов после долгой и целенаправленной подготовки к нему царского правительства и ряда униатских иерархов, поддерживающих последовательную политику деунизации. Это было событие значительное для цивилизационной ситуации во всей Восточной Европе, а для отдельного верующего индивида «воссоединение» вообще выступало переломным моментом жизни, добровольным или принудительным расставанием с религиозно-обрядной практикой их предков, что с позиции консервативного крестянского мышления выступало как важнейшая часть самосознания. В частности, исследователь Бендин отмечает, что присоединенная к православию паства имела определенные особенности: «Упразднение унии коренным образом изменило соотношение конфессиональных сил в регионе. Римско-католическая церковь, утратив основной крестьянский массив униатов, оказалась религиозным меньшинством, объединявшим часть белорусского крестьянства и местную социально-экономическую и культурную элиту, которая идентифицировала себя в качестве польской. Воссоединенное православное большинство, официально считавшееся, принадлежало, как правило, к крестьянскому сословию» [1, с. 178].

Таким образом, отклик в народных массах на последствия восторжествовашего утверждения, выбитого на медали «Отторгнутые насилием – 1596 воссоединены любовию – 1839», заслуживает быть предметом специального научного анализа.

Само обнародование акта Полоцкого собора (состоявшегося еще в феврале) началось постепенно, начиная с апреля 1839 г. Вероятно, весеннее время было выбрано не случайно, так как начавшиеся сезонно-посевные работы у крестьян существенно могли отвлечь их внимание от религиозной проблематики и ограничить поле их деятельности. Однако из Петербурга были приняты предупредительные меры: например, в Витебск еще в марте прибыл полк казаков на случай народного волнения. Очевидно, что, несмотря на всю длительную и обстоятельную пропагандистскую работу, правительство опасалось сопротивления. Следует отметить, что всё же обнародование прошло достаточно спокойно, поскольку было предварительно подготовлено высшее униатское духовенство, непослушные были устранены с дороги «воссоединения», согласных ставили на видные места, с колеблющихся были взяты подписки. Сопротивление соборному решению перешло в наиболее распространенные скрытые формы и имело место еще многие годы, а в отдельных случаях просматривается открытый саботаж и даже локальное восстание.

Для царского правительства так же было очевидно, что «восоединенные» неизбежно должны пройти период адаптации, влиться в лоно православия и приспособиться к новшествам в богослужении и к новой храмовой обстановке, как минимум выучить церковно-славянский язык и расстаться с привычным обликом униатского клира. Также особенному вниманию подлежали и бывшие униатские священники, которые естественным образом искали бы пути назад, к прежней культовой практике и противились бы православной традиции. Более того, даже само упоминание о греко-униатской церкви считалось зловредным – например, по мнению митрополита Филарета (Дроздова), бывшего по сути главой Греко-Российской православной церкви. В частности, когда в 1839 г. племянники умершего митрополита Иосафата Булгака обратились в Священный Синод с просьбой утвердить эпитафию, Митрополит Филарет с облегчением отметил: «Хорошо, что нет ненужного выражения Грекоуниатских церквей в России» [2, с. 60].

В настоящее время в историографии предпринята попытка детально и на концептуальной основе исследовать проблему реакции белорусского народа на демонтаж униатской церкви в монографии С. В. Морозовой «“Сваей веры ламаць не будзем” … супраціў дэўнізацыіі ў Беларусі (1780–1839 гг.)». На основе комплекса новых исторических источников из архивов и рукописных отделов библиотек Беларуси, России, Литвы, Польши и Украины автором исследованы широкие аспекты данного явления: различные формы и методы сопротивления, отдельные частные случаи реверсии в среде мирян или духовенства и спонтанные выступления крестьянских общин, а также ответные карательные действия со стороны местной администрации и общее правовое поле действия официальной власти. Исследователь стремится опровергнуть идиллическую концепцию «воссоедине-

38

СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ

ния» униатов Беларуси, подчеркнув навязанный сверху характер и административный метод ликвидации унии. Автор отмечает, что «на знішчэнне ўніяцкай царквы была накіравана ўся сістэма царскай ўлады. Для пераварочвання непакорлівых уніятаў шырока выкарыстоўваліся паліцыя і войска» [3, с. 198]. С данной позицией выражает свое согласие и другой исследователь конфессиональной истории и культуролог И. Третьяк, сравнивая эту манеру прозелитизма с насильственным крещением Новгорода [4, с. 56].

По мнению исследователя, негодующая реакция на решение Полоцкого собора стала личной катастрофой для судьбы сотен униатских священнослужителей. Автор делает акцент на том, что «сотні перакананых ў праваце сваей веры беларускіх святароў, чый аўтарытэт жывіў апазіцыйныя настроі народа, сурова заплацілі за свой уніяцка-папоўскі сепаратызм, спазнаўшы цкаванне, ганенні, судовы пераслед, пакуты у манастырах і турэмнае зняволенне, бадзянні па свеце, высылку. Паводле данных Е. Клачоўскага, у 1839–1841 гг. былі зняты з прыходаў 1307 духоўных, 105 аказаліся ў турмах, упартых высылалі ў расійскія губерніі. У манастырах Украіны, між тым, таміліся тыя з уніяцкіх духоўных, хто ухіліўся ад перамены веры. Заключэнне у манастыр стала таксама мерай спынення антыўрадавых дэмаршаў» [3, с. 191]. Впоследсвии для неблагонадежного духовенства широко распространённой мерой наказания стало заключение в Жировичский монастырь, где происходил процесс перевоспитания и покаяния. Для светских лиц за сопротивление деунизации предусматривалась высылка: например, в Смоленскую губернию был выслан помещик из Витебской губернии Виктор Ульяновский, в Вятскую губернию был отправлен помещик Мирский из Минской губернии.

Также С. Морозовой отмечаются географические зоны наиболее интенсивного сопротивления деунизации. В частности, собранный автором фактологический материал указывает на восточный регион Беларуси (яркими примерами можно назвать петиции от имени 111 священников Витебской губернии на имя Николая І, сопротивление прихожан Традовицкой церкви передаче своего храма в православное ведомство, попытка возглавить движение сопротивления предводителем полоцкого дворянства Беликовичем и др.). Автор приходит к выводу, что «афіцыйна зарэгістраваныя праваслаўнымі, экс-ўніяты заставаліся чужымі і нават варожымі да гэтай (т. е. православной. – Т. Л.) рэлігіі і яе абрадаў» [3, с. 201]. Также на сегодняшний день в историографии остается открытым вопрос, почему именно восточные, а не западные, традиционно более подверженные католическому влиянию регионы Беларуси наиболее активно сопротивлялись последствиям религиозной конверсии. Возможно, эта проблема еще ждет своего исследователя.

Работа Л. Лавреша «Грэка-каталіцкая (уніяцкая) царква на Лідчыне» посвящена изучению церковнорелигиозных процессов и униатства в частности в лидском регионе. Местная локализация позволила автору детально исследовать историю местных униатских приходов, проследить их судьбу вплоть до ликвидации, трансформации в храм иной конфессии и возрождения на современном этапе. Краеведческие рамки существенно расширяются через подачу истории греко-католиков в контексте истории христианства в целом, одновременно рассматриваются иллюстративные моменты повседневности и частные людские судьбы духовенства и паствы. Автор обращает внимание на то, что бывшие униатские священники стремились насколько возможно долго сохранить свою внутреннюю и внешнюю самобытность: «Экс-уніяцкім святарам некаторы час дазвалялася прытрымлівацца мясцовых звычаяў насіць неслужбовае адзенне, галіць бараду, спажываць дазволенную падчас посту ежу, захоўваць адрозненнні ў малітвах, не парушаючы пры гэтым дагматаў праваслаўя» [4, с. 80]. В целом сопротивление деунизациии могло принимать и стертые формы в виде упрямого цепляния на старые религиозные обычаи, за явное или скрытое сохраниение униатской атрибутики и культурного наследия. Например, еще в 1865 г. в Слонимском повете верующие широко почитали статую святого Антония Падуанского. Вплоть до начала XX в. в церковных ризницах, склепах и кладовках прятались предметы униатского культа, спрятанные от взгляда бдительной администрации.

Косвенно проблема сопротивления бывших униатов инкорпорации в структуру православной церкви и медлительного процесса перенятия православных обрядов и канонов затрагивается и в современных биографических иссследованиях. В частности, монография протоиерея Александра Романчука «Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский (1798–1868): жизнь и служение». Давая высокую оценку деятельности митрополита Иосифа в качестве ключевой фигуры «воссоединения», автор, тем не менее, обращает внимание на то обстоятельство, что бывшие униаты, как миряне, так и священнослужители, долгое время имели специфические отличия и в домашней молитве, и в богослужебной практике. Автор отмечает, что «изменить это в одночасье не представлялось возможным из-за силы религиозной привычки и продолжающегося культурного и экономического доминирования полонизма и католичества» [7, с. 100]. Очевидно, что митрополит считал необходимым для местной церковной иерархии набраться терпения и подождать образование новой генерации белорусских священников, котрые считали бы унию уже делом прошлым, и приобрести более широкий взгляд на религиозные традиции. Главное Литовский архипастырь видел в единстве вероисповедания и богослужебной практики. Поэтому он очень терпимо относился к привычкам бывших униатов совершать домашнее молитвенное правило на польском языке по польским молитвенникам, не носить нательные крестики, посещать по житейским причинам службы в костелах и ко многому другому [7, с. 101].

Однако обучить паству православным молитвам и привить духовенству привычку носить бороды по православному обычаю были все же делом хотя и важным, но внешним. Гораздо труднее было повлиять на семейные традиции, и в первую очередь эта проблема касалась широко распространенного местного обычая смешанных браков. В последующие за Полоцким собором годы супруга-католичка становилась серьезным камнем преткновения для карьеры бывшего униатского священника, которому в таком случае грозило перемещение на

39

БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА

менее значимый и многочисленный приход. Примерно к 1846 г. подавляющее большинство жен и дочерей священников перешли в православие, однако на деле это было лишь формальностью, и они «продолжали в душе оставаться ревностными римлянками. Они молились по-польски, дома разговаривали на польском языке, по праздникам посещали костелы, где встречались с цветом местного общества и с подругами по польским пансионам, в которых воспитывались в юности [7, с. 104].

Любопытно отметить, что, несмотря на мягкий, но неуклонный курс внутренней епархиальной политики митрополита Иосифа, все же общественный отклик не избегал и пропаганды образа митрополита Семашко как гонителя униатов. Например, широкой резонанс в Российской империи и за границей вызвало заявление некой Макрены Мечиславской, представлявшей себя настоятельницей Минского униатского женского монастыря. Биограф митрополита настаивает на том, что «подготовленная для клеветнической роли в одном из виленских женских католических монастырей, она была нелегально переправлена в Рим, где привлекла к себе огромный интерес западной прессы рассказами о якобы многолетних преследованиях и мучениях Иосифом Семашко униатских монахинь, не желавших переходить в православие. Согласно сообщениям Мечиславской, многие монахини даже были убиты или умерли, не выдержав издевательств и пыток» [7, с. 122]. Справедливости ради следует отметить, что митрополит сумел предоставить Синоду подробный рапорт, в котором доказал вымышленность подобных утверждений, однако его репутация все же серьезно пострадала в глазах более либерально настроенной части общества.

Таким образом, современная историография не теряет интереса к исследованию истории униатской церкви на Беларуси. Можно утверждать благодаря новейшим исследованиям, что бывшие униаты после проведения Полоцкого собора не инкорпорировались бесконфликтоно и безропотно в каноническую и административную структуру православной церкви. Характерный для крестьянского мировосприятия консерватизм стремился продолжать религиозно-обрядовую практику их предков, намеренно или нет создавая сложности на пути постсоборной адаптации. В отдельных случаях недовольство новообращенных выплескивалось в виде локальных конфликтов, подвавляемых с помощью военной силы, или через нежелание переобустраивать в храмах православный интерьер, или через подачу прошений и петиций о разрешении пользоваться старыми богослужебными молитвенниками и о возрождении прежних обрядов и т. д. Однако в целом более инертная к социальной активности крестьянская масса была вынуждена учесть превосходящие возможности административного давления самодержавного режима, и, в силу крайне низкого уровня своего образования, не стремясь к исследованию догматических и канонических различий униатства и православия, определила свой статус как прихожан православной церкви.

Список литературы

1.Бендин, А. Ю. Проблемы веротерпимости в Северо-Западном крае Российской империи (1863–1914 гг.) / А. Ю. Бендин. – Минск :

БГУ, 2010. – 439 c.

2.Святитель Филарет Московский. Мнения. Отзывы и письма / святитель Филарет, 1989 г.

3.Морозова, С. В. «Сваей веры ламаць не будзем…» супраціў дэўнізацыі ў Беларусі (1780–1839 гг.) / С. В. Марозава. – Гродна : ЮрСаПрынт, 2014.

4.Лаўреш, Л. П. Грэка-каталіцкая (ўніяцкая) Царква на Лідчыне. / Л. П. Лаўреш. – Полацк, 2012. –127 с.

5.Суша, A. А. Культурная спадчына грэка-каталіцкай царквы ў Беларусі ў кантэксце дыхатаміі «Усход – Захад» : аўтарэф. дыс. ...

канд. гіст. навук : 24.00.01 / A. А. Суша. – Мінск, 2009. – 27 с.

6.Табунов, В. В. Идея возрождения униатской церкви на белорусских землях и память про унию среди белорусов в конце ХІХ – нача-

ле ХХ вв. / В. В. Табунов // Брэсцкая царкоўная унія (1596–2006): гісторыя і сучаснасць : зб. навук. арт. / Брэсц. дзярж. ун-т імя А. С. Пушкіна. – Брэст : БрДУ імя А. С. Пушкіна, 2006. – С. 124–132.

7. Романчук, А. А., протоиерей. Иосиф (Семашко), митрополит Литовский и Виленский (1798–1868) : жизнь и служение / протоиерей Александр Романчук. – 2-е изд. – Минск : Братство в честь святого Архистратига Михаила, 2018. – 187 с.

Татьяна Игоревна Лашук, ГУО «Гимназия № 3 г. Гродно», г. Гродно, Республика Беларусь.

Tatyana Lashuk

Gymnasium № 3 of Grodno, Grodno, The Republic of Belarus

e-mail: ladylashuk@yandex.by

RESISTING DEUNIZATION IN THE ENVIRONMENT OF FORMER UNIATES IN BELARUS IN THE NEWEST

BELARUSIAN AND RUSSIAN HISTORIOGRAPHY

In the main part the author notes the main postulates and points of view of authors of the research on this problem. It is concluded that the modern historiography of the CIS countries does not lose interest in the study of the history of the Uniate Church in Belarus. It can be argued thanks to the latest research that the former Uniates after the Council of Polotsk were not incorporated without conflict and without complaint into the canonical and administrative structure of the Orthodox Church. However, this problem is still poorly studied and deserves wide research interest.

Keywords: historiography, demnitate, Uniates, Polotsk, the Cathedral, confession.

УДК 930“15/16”

Е. М. Ирха

П. Н. ЖУКОВИЧ О БОРЬБЕ ПРАВОСЛАВНЫХ ДВОРЯН С БРЕСТСКОЙ ЦЕРКОВНОЙ УНИЕЙ

Раскрыто авторское видение истории борьбы православного дворянства с Брестской церковной унией российского историка второй половины ХIХ – начала ХХ вв. Платона Николаевича Жуковича.

Ключевые слова: Брестская церковная уния, П. Н. Жукович, историография, история религии, сеймовая борьба, православная церковь.

40