СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
их, но преобразовать воспоминания о них так, чтобы прошлое утратило характер все заглушающей апелляции, а следовательно, и свое господство над настоящим» [8, c. 303]. При этом психоаналитический по своему происхождению словарь травмы метафорически переносится с индивидов на социальные группы и нации.
Академик В. А. Тишков и ряд других российских исследователей подчеркивают важность национального уровня исторической памяти [9, 10]. С этой точки зрения, очень важны макросоциальные рамки, определяющие стратегии самоидентификации и сценарии идентичности. Основной угрозой для российской самоидентичности представляется цензурирование или манипулирование исторической памятью: «<…> широкое распространение альтернативных сетевых источников ангажированной исторической информации, сохранение тем, закрытых или нежелательных для публичного обсуждения, неселективное административное воздействие на людей, активных в подобных дискуссиях» [11, c. 8–11]. В этом контексте ангажированность исследователя предполагает признание специфической метонимии национальной самоидентичности, активно размываемой сегодня в условиях глобальной медиасферы.
И. А. Миллер в своих работах подробно рассматривает конфликт между западноевропейской космополитической (транснациональной) культурой памяти и националистическими сообществами памяти, получившими преобладание в посткоммунистических государствах Восточной Европы и предполагающими антагонистическое понимание конфликта: «Политика памяти понималась [здесь] как соревнование, в котором политические силы борются за установление контроля и доминирования. В этом случае на место идеи, согласно которой обсуждение конфликтного прошлого ведет к взаимопониманию и примирению, приходит понимание политики памяти как конфликта с нулевой суммой, в котором важно не добиться взаимопонимания, а обеспечить преобладание собственной позиции в пространстве своего политического контроля – то есть в своем национальном государстве, а в идеале – и на международной арене» [12, c. 7–8]. Однако для Миллера и его сторонников речь идет не об угрозе для государств или макро-национальных идентичностей, но о рисках для структур «среднего уровня» и вовлеченности в эти дискуссии разных общественных институтов (Российского и Украинского институтов национальной памяти, фонда «Историческая память» и т. д.). О. Ю. Малинова отмечает по этому поводу: «Ресурсы участников символической борьбы очевидно неравны. В силу этого особый интерес представляет поведение институциональных акторов – государства, Церкви, в некоторых случаях политических партий, – которые располагают существенными властными, экономическими и организационными ресурсами для продвижения собственного видения социальной реальности» [13, c. 32]. С этой точки зрения, независимой позиции академического сообщества могут угрожать, с одной стороны, политизация, а с другой, – популизм.
Таким образом, вопрос о ключевых задачах исследований исторической памяти и актуальных угрозах в области символической политики неразрывно связан с пониманием акторов (носителей) этой памяти. Безусловно, данная корреляция носит не абсолютный характер, но тем не менее представляется достаточно устойчивой для современной историографии.
С другой стороны, в западной версии memory studies также нет единой точки зрения о перспективах сотрудничества исследователя и аудитории. Профессор университета Джорджа Мейсона Элисон Ландсберг в работе «Овладевая прошлым: массовая культура и производство исторического знания» пытается напрямую легитимировать вовлеченность исследователя через обращение к аффективному измерению памяти. «Наше ощущение важности прошлого, его значимости и ценности основывается на популярном нарративе, который нас затрагивает, провоцирует и овладевает нами не только интеллектуально, но и на аффективном уровне» [14, с. 2]. По мнению Ландсберг, аффект стирает различие между актуальным жизненным опытом и медиарепрезентациями прошлого: они в равной степени могут вызывать отклик и использоваться в создании разного рода идентичностей. «Когда индивид контактирует с медиа-репрезентациями, его тело откликается. Само присутствие медиа-репрезентаций провоцирует тело к движению и аффективному ответу. Они вызывают живой опыт, не менее реальный, чем какой-либо другой» [14, с. 20]. Лансдберг подчеркивает, что традиционный исторический нарратив сменился сегодня комплексом новых медиумов – фотографии, видео и интернет-коммуникаций. Классическая историография XIX в. четко разделяла прошлое (объект незаинтересованного исследования) и настоящее (с его неизбежной субъективностью и политической ангажированностью). Современные медиа предполагают вовлеченность историка и его аудитории, их активное участие в любой исторической репрезентации, стирающей границы между тогда и сейчас. Эта смена культурных медиумов существенно повлияла не только на рациональные представления о пространствевремени, но и на структуры неосознанных ощущений как массовой аудитории, так и академических исследователей. Впрочем, по мнению Ландсберг, аффект не исключает и даже скорее способствует познавательной активности. Отталкиваясь от знаменитой работы В. Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», Ландсберг утверждает, что современная публика или массовый зритель сами производят монтаж: потребление оказывается неразрывно связано с производством бриколажей, новых аффектов и смыслов.
Б. Тризайс из Австралии в работе «Структуры памяти и перформатив ощущений» рассматривает аффективное влияние новых медиа на трансформацию культурной памяти. Она подчеркивает, что ощущения (даже если они затрагивают прошлое) всегда развертываются в настоящем. Опыт не просто историчен, но воплощен в повседневности и практиках «потребления прошлого» (от покупки магнитиков до посещения общенациональных мест памяти). Эти места «мобилизируют истории потерь через повторное ощущение
21
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
аффекта» [15, с. 4]. Но такой опыт носит не столько этический, сколько эстетический характер, на который уже «сверху» наслаиваются политические импликации. Получается, что констелляция эстетического, этического и политического элементов заменяет у Б. Тризайс «стрелу времени» (прошлое – настоящее – будущее). Однако напряжение между (аффективным) эстетическим воздействием и этическим долгом (как отмечают многие исследователи [16]) несет серьезные вызовы. Кроме того, аффективный пласт памяти неустойчив и может быть рационально переосмыслен.
Известный американский историк Патрик Хаттон в своей книге «Феномен памяти в современном историописании» также признает, что сегодня диалог между историей и памятью привел к формированию их специфического сплава – исторической коммеморации: «Исследования коллективной памяти предполагали пассивную рефлексию, [современная] историческая коммеморация призывает к активной вовлеченности в мемориальные проекты» [17, с. 67]. Хаттон подчеркивает различия между проектами теоретиков памяти 1980-х гг. с присущим им «долгом помнить» и «третьей волной» memory studies в 2000-е гг., в рамках которой на передний план выходит исследование культурных практик взаимодействия опыта и репрезентации. Возникающее на их стыке пространство «мнемоистории» формируется в результате рационального и вполне академического диалога (а не аффекта или воздействия массовой культуры, как у Э. Ландсберг). Этот диалог обладает внутренней логикой, его язык не аффективен, хотя он и опирается на коллаж из образов и нарративов. Работа памяти при этом понимается не просто как социальный конструкт, но как перформатив – процесс, затрагивающий одновременно индивидуальную и групповую идентичность, что концептуально меняет представление историков о своей дисциплине. В результате на смену линейному нарративу приходит широкий спектр мемориальных практик, исследования которых должны учитывать многосторонние процессы их пролиферации, противостояния, вытеснения и т. д.
Таким образом, ангажированность исследователя при ближайшем рассмотрении оказывается сложной констелляцией. И если в российской историографии ее рассматривают в структуралистском ключе – как иерархию акторов (индивида / сообщества / нации), то в западных исследованиях преобладает постструктуралистская сетевая топология, предполагающая взаимосвязь этического, эстетического и политического измерения, важных для всех отмеченных акторов. Получается, что речь идет о разных парадигмах исследования. Первую группу работ можно отнести к структуралистской (неклассической) модели научного знания, вторую – к постструктуралистской (или постклассической). Поэтому говорить о единой парадигме исследований памяти представляется проблематичным. Вполне корректным можно считать тезис Дж. Олика о непарадигматическом и децентрализованном характере этого междисциплинарного проекта. Важно отметить также, что подобные разногласия характерны сегодня не только для memory studies, но и для большинства направлений исторической мысли – глобальной истории, военно-исторической антропологии, устной истории, истории эмоций и т. д. Парадигмы формируются не внутри отдельных направлений исторических исследований, но в общем пространстве методологии науки. И такие междисциплинарные проекты, как исследования памяти демонстрируют это с наибольшей очевидностью.
Список литературы
1.Репина, Л. П. Образы прошлого, мемориальная парадигма и «историография памяти» в современной России / Л. П. Репина, О. Б. Леонтьева // Электронный научно-образовательный журнал «История». – 2015. – № 9 (42). – С. 5.
2.Методологические вопросы изучения политики памяти / под ред. А. И. Миллера, Д. В. Ефременко. – М. – СПб. : Нестор-История,
2018. – 224 с.
3.Профессиональная историография и историческая память: опыт пересечения и взаимодействия в сравнительно-исторической перспективе / под. ред. О. В. Воробьевой, О. Б. Леонтьевой. – М. : Аквилон, 2017. – 255 с.
4.Леонтьева, О. Б. «Мемориальный поворот» в современной российской исторической науке / О. Б. Леонтьева // Диалог со време-
нем. – 2015. – № 50. – С. 59–96.
5.Ростовцев, Е. А. Направления исследований исторической памяти в России / Е. А. Ростовцев, Д. А. Сосницкий // Вестн. С.-Петерб.
ун-та. Сер. 2. – 2014. – № 2. – С. 106–126.
6.Сафронова, Ю. А. Историческая память: введение / Ю. А. Сафронова – СПб. : Изд-во Европ. ун-та в С.-Петерб., 2019. – 220 с.
7.Ассман, Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности : пер. М. М. Сокольской / Я. Ассман. – М. : Языки славянской культуры, 2004. – 368 с.
8.Ассман, А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика / пер. Б. Хлебникова / А. Ассман. – М. : Новое лит. обозрение, 2014. – 328 с.
9.Историческая память и российская идентичность / под ред. В. А. Тишкова, Е. А. Пивневой. – М. : РАН, 2018. – 508 с.
10.Репина, Л. П. Историческая память и национальная идентичность: подходы и методы исследования / Л. П. Репина // Диалог со вре-
менем. – 2016. – № 54. – С. 9–15.
11.Тишков, В. А. Междисциплинарный взгляд на историческую память и идентичность / В. А. Тишков // Историческая память и российская идентичность / под ред. В. А. Тишкова, Е. А. Пивневой. – М. : РАН, 2018. – С. 5–11.
12. Миллер, А. И. Введение. Методологические проблемы изучения политики памяти – решенные, нерешенные и неразрешимые / А. И. Миллер // Методологические вопросы изучения политики памяти / под ред. А. И. Миллера, Д. В. Ефременко. – М. – СПб. : Нестор-
История, 2018. – С. 5–10.
13.Малинова, О. Ю. Политика памяти как область символической политики / О. Ю. Малинова // Методологические вопросы изучения политики памяти / под ред. А. И. Миллера, Д. В. Ефременко. – М. – СПб. : Нестор-История, 2018. – С. 27–53.
14.Landsberg, A. Engaging the Past: Mass Culture and the Production of Historical Knowledge / А. Landsberg. – N. Y. : Columbia University Press, 2015. – 213 p.
15.Trezise, B. Performing Feeling in Cultures of Memory / В. Trezise. – N. Y. : Palgrave Macmillan, 2017. – 198 p.
16.Николаи, Ф. В. Память о нацизме и Холокосте в европейской культуре: этический долг и(ли) эстетический прием / Ф. В. Николаи // Новое литературное обозрение. – 2018. – № 6. – С. 296–302.
17.Hutton, P. H. The Memory Phenomenon in Contemporary Historical Writing / Р. Н. Hutton. – N. Y. : Palgrave Macmillan, 2016. – 234 p.
22
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
Фёдор Владимирович Николаи, Нижегородский государственный педагогический университет имени К. Минина, г. Нижний Новгород, Россия.
Feodor Nikolai
Minin Nizhny Novgorod State Pedagogical University, Nizhny Novgorod, Russia
e-mail: fvnik@list.ru
MEMORY DISPUTE IN MODERN HISTORIOGRAPHY:
RISK AND CHALLENGES OF THE RESEARCHER’S ENGAGEMENT
The article deals with the problem of researcher’s engagement, which is widely discussed in contemporary memory studies. In Russian historiography it is considered from a structuralist point of view – as a hierarchy of actors (individual / community / nation). In Western memory studies the post-structuralist network topology prevails, suggesting the interconnection of ethical, aesthetic and political dimensions, important for all noted actors. It turns out that there are two different research paradigms in memory studies – structuralist and poststructuralist (postclassical). This proves that memory studies should be viewed as a non-paradigmatic and decentralized interdisciplinary project, rather than a «new paradigm» for cultural studies.
Keywords: memory studies, public history, politics of memory, threats, identity, practices of commemoration.
УДК 930
О. В. Воробьёва
ИСТОРИОГРАФИЯ КАК ТРАНСКУЛЬТУРНЫЙ КОНЦЕПТ: ВЫЗОВЫ И ОТВЕТЫ В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
Анализируется историография как транскультурный концепт. Автор рассматривает особенности процесса глобализации и реакции на этот процесс со стороны сообщества историков в виде возникновения различных вариантов глобальной истории. Ключевой задачей статьи является анализ теоретико-методологических аспектов изучения взаимодействия разных историографических традиций, в том числе возможностей и способов преодоления европоцентризма. Автор приходит к выводу, что любое взаимодействие историографических культур должно анализироваться во всей его широте, артикулированной на разных уровнях, между которыми устанавливается множество связей.
Ключевые слова: глобализация, глобальная история, транснациональная история, глобальная историография, научный трансфер.
Глобализация и глобальная реальность. Современный мир трудно представить себе без понятий «глобализация» и «глобальная реальность». Появившись на рубеже 1980–1990-х гг., эти понятия довольно скоро превратились в слова-знаки, слова-символы, необходимые для описания всей сложности современного мира. Тем не менее, они по-прежнему парадоксально неопределенны. Возможно потому, что сфера, которую описывают, объективируют и символизируют эти понятия выходит за рамки предметных областей и не схватывается в понятийную сеть этих областей. Возможно, потому, что сами процессы глобализации сегодня не завершены и потому с трудом поддаются рефлексии. И это состояние неопределенности рождает ощущение, что мы пытаемся понять реальность, которая не может интерпретироваться в прежних терминах и требует совсем иного языка описания. Поэтому сегодня можно обозначить лишь некоторые контуры и характерные черты глобальной реальности, которые непосредственно связаны и влияют на научную картину мира, на формирование того особого строя мысли, который складывается в эпоху глобализации.
Прежде всего, следует согласиться с теми авторами, которые отказываются связывать глобализацию с тенденциями к универсализации и уж тем более к унификации человечества, подчеркивая, что речь идет даже не столько о некоем формирующемся целом (человечество), сколько о целостности (одна из характеристик целого), проявляющейся во все нарастающей взаимосвязанности, взаимоотнесенности и взаимозависимости человеческого сообщества [1]. Эта целостность во многом имеет парадоксальный характер, так как, во-первых, внутри нее действуют разнонаправленные по вектору процессы (одновременно интеграция и дифференциация / диверсификация), во-вторых, она включает в себя разнородные и разнотипные по своей сути части, не исключающие, тем не менее, наличие этой целостности. К тому же эти части с трудом поддаются иерархическому подчинению, которое в этой ситуации приобретает, скорее, ситуативный и функциональный порядок. Далее, у такого разнородного множества отсутствует единый центр, ибо отношения внутри глобальной общности выстраиваются не по принципу «центр-периферия», «запад-восток», «север-юг» и т. п., а по сетевому принципу. К тому же если за критерий разграничения «центра» и «периферии» взять производство шелка, специй или динамику распространения сельскохозяйственных культур, то центр, по-видимому, будет одним, а если распространение книгопечатания, технические изобретения или потребление энергии на душу населения, – явно другим. Показательным в этом отношении является мнение А. Г. Франка, считающего, в отличие от И. Валлерстайна, что основы нынешней мировой системы были заложены вовсе не в Европе, а в Китае [2]. М. Бойцов застрагивает еще одну важную в этой связи проблему – проблему субъективности «центральности» и «периферийности» не только с точки зрения историка, но и с позиции самих исторических акторов, которые могут совсем иначе оценивать свое местоположение в мировом пространстве или системе, нежели это делает историк [3, с. 56].
Поскольку каждое из возникающих в результате дифференциации множеств индивидов, групп, совокупностей разных масштабов и разных порядков пытается реализовать свою диахронную логику, задачей анализа становится синхронизация этих логик в некоем временном облике. Но как можно «истолковать совместно несовпадающие виды опыта, у каждого из которых есть собственные цели и темп развития, свои собственные внутренние структуры, внутренняя связанность и системы внешних отношений – и все это сосуществует и взаимодействует с другими»? [4, с. 93]. Конечно, локальные структуры можно идентифицировать, но мир в целом не втискивается в эту упорядоченность, потому что иные констелляции практики могут сделать возможными
23
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
другие конфигурации этого локального. Кроме того, используемый нами термин «локальный» в значительной мере зависит от европейского понимания пространства как некого вместилища для более мелких локальностей, определяемого посредством разного рода географических и других координат. Точно также мыслится нами и «глобальное», которое в свою очередь, является таким же вместилищем для четко отделенных друг от друга локальностей. Между тем, нарождающаяся на наших глазах эпистемология рассматривает их как непрерывно реализующиеся в наших практиках ментальные конструкты. Любые исследуемые нами структуры / феномены / процессы / явления на поверку оказывается гетерогенными, множественными и подвижными, они постоянно меняют свою форму, двигаются и скользят между разными практиками, разворачивающимися в разных местах и между разными контекстами, в которые мы их помещаем. Другими словами, мир может являться нам как определенный, но при этом постоянно менять свои формы.
Глобальная история. Историческая наука не могла не откликнуться на эти изменения. Одним из ответов стало появление нового трансдисциплинарного по своей сути исследовательского направления – глобальной истории. Родиной ее считают Великобританию и США, но вот уже несколько десятилетий она интенсивно развивается во всем мире.
Глобальная история – это не совокупность новых тем, это изменение взгляда на мировую историю. Подчеркну: не масштаба, а именно взгляда, и это вовсе не взгляд на планетарную деревню с высоты птичьего полета. Масштабы в рамках глобальной истории как раз могут быть разными, и это сильно отличает ее от истории всеобщей. Всеобщая история рассматривала мир через части, будь то цивилизации или страны, – глобальная история мыслит связями, характерными чертами которых является трансграничность и транслокальность. Отсюда и такой язык: связи, узлы, пучки отношений, паттерны, потоки, трансферы, через которые глобальная история пытается выработать механизмы и принципы соотнесения разнородных частях современного мира в некую когерентность. Такой взгляд предполагает и включенное наблюдение, и понимание места, откуда говорит исследователь, и повышенное внимание к ситуациям и к пространственной динамике.
Одним из первых вариантов глобальной истории стала транснациональная история, сочетающая в своем анализе элементы локального, регионального, межрегионального, континентального и, наконец, глобального. Она уходит от сравнения наций, пытаясь понять идеи, практики, явления, концепты, которые пересекают границы. Например, эпидемии и их переживание, не схватываемые методами страноведческого анализа (см., напр., книгу: McNeill W. Plagues and People. N. Y., 1976). Или миграционные процессы. Можно привести примеры и из мира идей, в частности, книгу «1968 in Europe: A History of Protest and Activism, 1956–1977» (N. Y., 2008),
которая рассматривает 1968 год в политике памяти разных стран. Зародившись в последней трети ХХ в., такая история по-настоящему заявила о себе в 90-е гг. прошлого века (T. Bender, I. Tyrrell, R. D. G. Kelley и др.).
Транснациональная история породила несколько вариаций. Во-первых, это т. н. переплетенная история, связывающая два и более народа, колонии и метрополии и т. п. Например, великая китайская стена, но не как зона разделения, а как зона контакта. Сегодня в рамках связанной истории даже появился термин коннективный поворот. Здесь очень много вопросов. Как взаимодействуют ментальные карты взаимодействующих народов? Какие существуют формы культурной памяти в прошлом и в настоящем? (Это важно: связаны не только явления в прошлом, но и их образы в настоящем.)
Во-вторых, это перекрестная история, в основе которой лежит идея пересечения, которое нельзя мыслить линейно (сходства и различия). И на каждый элемент пересечения необходимо смотреть через другой и обязательно в динамике и циркуляциях. Результатом пересечения может быть заимствование, гибридизация, вкрапления, модификация, смешение и т. п., т. е. интересны исходные сущности и их изменения. И это пересечение всегда выстраивается исследователем без заранее придуманной методологии, потому что исследуемый объект может оказаться результатом разных пересечений и контекстов. Поэтому процесс пересечения не статичен, а динамичен, и, стало быть, внимание направлено к формам, траекториям и последствиям пересечений. Причем, пересечения могут отражаться на тех компонентах, которые непосредственно даже не контактируют друг с другом. Исходные объекты тоже меняются, причем не обязательно симметрично. Анализу подвергаются и сами пересекающиеся объекты (пусть изменившиеся), и появившиеся новации. Пересечение может происходить на разных уровнях: и на уровне объекта (здесь исследуется элемент пересечения, механизм функционирования, результаты и последствия), и на уровне исследователя (акцент делается на теоретико-методологическом выборе исследователя, изменение которого способно обозначить новую модификацию пересечений).
Эвристический потенциал перекрестной истории заключается и в ее опоре на индуктивный подход – анализе ситуации бытования объектов и их взаимодействия (при традиционном компаративном анализе в случае изучения взаимовлияний преобладала бы дедукция, и результате – все зависело от категорий и языка, укоренных в национальной специфике). Поэтому категориальный аппарат и изначальные гипотезы корректируются по ходу. Здесь нет противопоставления микро- и макро-, ведь генерализация осуществляется посредством комбинирования ситуаций. Возникновение семантически сходных явлений имеет множество местных констелляций и их выражений в языке. Деятельность индивидов предстает как структурируемая и структурирующая одновременно. Многие институты создавались, с одной стороны, в ходе длительной структурной историей, с другой – в единичных контекстах действия. И здесь открываются возможности для синхронного анализа изменений и стабильности, запаздываний и ускорений.
24
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
Есть еще новая интернациональная история, которая занимается изучением взаимодействий народов через культурные, научные и другие контакты; новая экологическая история, изучающая взаимодействие человека и природы в трансграничном пространстве, и другие.
Глобальная историография. Если глобальная история развивается интенсивно, то этого не скажешь о глобальной историографии. В последние два столетия и особенно в ХХ в. было написано немало историографий, но в большинстве своем они были национальноили западоцентричны. Однако кое-какие наработки все-таки есть. На излете ХХ в. и в начале ХХI в. состоялось несколько крупных проектов, сосредоточивших свое внимание на феномене глобальной историографии. Во-первых, это краткий историографический обзор, выполненный немецким историком М. Фёлкелом, рассмотревшим историческую мысль разных регионов земного шара сравнительно и в глобальной перспективе [5]. Во-вторых, это проект канадского историка Д. Вулфа, реализованный им сначала в статье «Историография» в Новом словаре истории идей [6], а затем – в «Оксфордской всемирной истории историописания» [7]. В-третьих, это «Глобальная история современной историографии» Г. Иггерса и Э. Вана (при участии С. Мукерерджи), посвященная сравнительному изучению взаимодействия западных и не западных историографических традиций в глобальном контексте [8].
Несмотря на заметные различия между этими тремя проектами, все они обладают рядом общих черт и, по сути, поднимают одни и те же проблемы.
Во-первых, все они подчеркнуто не европоцентричны и признают наличие устойчивых традиций исторической учености и в Восточной Азии, и в мусульманском мире от стран Магриба до Юго-Восточной Азии, и в Индии до прихода англичан, и в Тропической Африке (хотя и в устной форме), а также элементов научной истории, которые невозможно объяснить только западным влиянием. И один из сложнейших вопросов здесь – это возможность обойтись без западной точки зрения. Дело в том, что активное взаимодействие западных и незападных историографических традиций начинается с конца XVIII в. в ходе западной экспансии в остальные регионы мира. А поскольку в это время в Европе происходит процесс становления истории как научной дисциплины, то европейские научные институты и эпистемологические стандарты приобретают характер своеобразного историографического империализма, оказавшего колоссальное влияние на историческое сознание и профессиональную культуру неевропейских народов. Кроме того, мощный европоцентристский заряд несет в себе сама идея противопоставления западного и не-западного, т. е. определение всего остального мира по отношению к западному. Даже сегодня, когда говорится о некоей «мировой исторической науке», с которой взаимодействует та или иная национальная историография, по сути, под ней подразумевается не что иное, как западная историческая наука со всеми свойственными ей атрибутами и институтами. В результате Запад становится своего рода референтной точкой, к которой постоянно обращаются и по отношению к которой определяют себя другие историографии. Вопрос заключается в том, возможно ли нахождение других референтных точек или такое положение дел является неизбежным?
Пытаясь найти ответ на этот вопрос, историки пытаются понять, насколько вообще западные концепты, в том числе концепты модернизации, национализации, историзации и другие составляющие западного проекта Просвещения, приемлемы и необходимы для изучения истории и историографии т. н. не-западных стран. И, как правило, приходят к выводу о невозможности простого ответа, в том числе потому, что современная историография в этих регионах изначально создавалась как национальная историография либо в контексте формирования независимых государств, либо в связи с движением за независимость. А потому вопросы, которые задает неевропейская историография – это европейские вопросы, и пространственно-хронологические концепты взяты из европейской истории и т. д., и т. п. В результате возникает парадокс: с одной стороны, существует намерение и желание написать историю с транскультурной перспективы, преодолев национальную и по своей сути европейскую перспективу и модель историописания, с другой стороны, ни включение «другого» в историю, ни отрицание европоцентристкой телеологии не означают автоматической капитуляции европоцентризма. Поэтому более продуктивным, вероятно, следует считать то, что Э. Фукс называет «мягким вариантом европоцентризма» [9] (а именно постоянная рефлексия и деконструкция его политических, идеологических, экономических и культурных оснований), полагая, что только осознание условий и границ западного взгляда на историю может открыть транскультурную перспективу. Со временем это, вероятно, может дать интересный результат, который пока, правда, просматривается с трудом. Фукс, например, рассматривать каждую историографическую культуру как комбинацию элементов, обращая особое внимание на разнообразные и, как правило, борющиеся концепты внутри каждой историографии и таким образом уходя от европоцентризма. Очевидно, что это предполагает и специфическое понимание науки, и ее типических институциональных форм в каждом регионе.
Во-вторых, все исследователи глобальной историографии предпочитают говорить о вестернизациях во множественном числе, рассматривая Запад и Восток как идеальные типы, предполагающие значительное число упрощений и редукций. Между тем, Запад – это не гомогенный, а гетерогенный феномен, разделенный политически и интеллектуально. Поэтому правильнее говорить не о западном влиянии, а о западных влияниях. То же самое касается и рецепции этих влияний. Взаимодействие западных и не-западных историографий – это тонкий и сложный процесс, требующий постоянного кейс-анализа с последующим встраиванием его результатов в региональный и всемирный контексты.
В-третьих, исследователи глобальной историографии обращают внимание на свое отличие от прежних исследований межкультурных взаимодействий [10], опирающихся на традиционный компаративный анализ (предполагающий наличие замкнутых культурных пространств [11, с. 79]) и нацеленных на изучение результа-
25
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
тов рецепции культурных элементов исходной культуры в принимающей культуре. Такие исследования, как правило, не принимают во внимание всей сложности и комплексности подобных взаимодействий (наличие культурных посредников, влияние третьих факторов, а также взаимовлияния взаимодействующих культур и др.), которые явно отличаются от системы для переливания крови, действующей только в одном направлении и не предусматривающей «ответа» [см., напр.: 12].
В-четвертых, ставится вопрос о предмете историографии. С начала ХХ в. основные обзоры истории историографии ограничивались изучением процесса написания истории, т. е. историография в них означает профессиональное историописание. Однако при этом не совсем понятно, куда девать, например, донаучное знание, к которому вряд ли применимы способы рассмотрения, характерные для т. н. научного периода. Не всегда при этом учитывается и развитие понятия научности. Следует помнить и о том, что историография – это еще и форма исторической памяти. Так, нации типа Индии, никогда не существовавшие как таковые, сконструировали себя при помощи истории, часто используя воображаемые картины своего прошлого для оправдания своего настоящего. Далее, историческое сознание выражает себя во множестве форм – не только в науке, но и в искусстве, архитектуре, песнях, праздниках и т. д. Наконец, вряд ли при таком анализе можно обойтись без обращения к институтам, в которых воплощает себя историческое знание, и к аудитории, которой историки предназначают свои труды. Учесть все эти проявления, конечно, является непомерной задачей, к тому же порождающей иллюзию, что изучаемые историографические культуры представляют собой интегрированные системы. Но забывать о том, что работы историков отражают более широкие общественные настроения в породивших их культурах при изучении глобальной историографии, тоже неправильно.
Есть и другие сложности, которые возникают, например, при обращении к историографическим трансферам. В частности, здесь очень важен разговор о специфике этого понятия и подхода, о той внутренней оппозиции, которую этот подход должен был составить более традиционной компаративистике. Например, трансфер предполагает определенные рамки референции, т. е. точку начала и конца. При этом естественно, что эти точки будут связаны между собой. Соответственно, начальная ситуация и конечная ситуация рассматриваются как относительно стабильные референции. Далее, фиксированная точка прибытия и убытия означают неизменяемые категории анализа, которые принадлежат к разным историографическим перспективам. Другими словами, и объект трансфера, и деятельность осмысливаются при помощи категорий, созданных внутри определенных интеллектуальных традиций. В результате, если в начале анализа стояла задача показа прозрачности границ и, следовательно, опровержение гомогенности культур, то в конце мы получаем ту же гомогенность, пусть и видоизмененную. Наконец, трансфер рассматривается как передача от одной культуры к другой, т. е. имеет линейный характер. Однако ситуация как правило более комплексна, и трансферы происходят сразу в нескольких направлениях, они могут следовать друг за другом или накладываться, или пересекаться, порождая специфическую динамику. Тем самым в расчет берется не две культуры, а конструкция более сложная [13; 14]. Это напоминает метод триангуляции Ю. Кавады, когда сравниваются как минимум три явления, но с постоянной фальсификацией каждого из них при помощи контекста.
По-видимому, при таком анализе требуется другая методологическая культура и новый словарь. Мы нуждаемся в таком способе говорить, который имеет дело с постоянной изменчивостью, сплетениями, а значит, мы нуждаемся в том, чтобы научиться мыслить движение. Это неизбежно приведет к тому, что исследуемые нами историографии постоянно будут изменяться благодаря новым контекстам, соскальзывать в другие проблемы и очередные контексты. Но это скольжение не является знаком некачественного метода – просто мы имеем дело с объектами, которые разворачиваются в разных контекстах и скользят между разными практиками. Поэтому в качестве идеала провозглашается не тотальная, а дифференцированная версия сравнительного анализа, т. е. частичная, фрактальная. При этом акцентируется процедуралистская, пошаговая стратегия исследования сравниваемых историографий, позволяющая выявить пограничное положение самого исследователя и способ его мышления. Значительно место в этом анализе отводится кейс-стади – методу анализа локальных ситуаций с целью выявления взаимоотношений разных структурных логик и встраиванию этих локальных ситуация в региональный и глобальный процесс.
Но на сегодняшний день проблема, однако, скорее, ставится, чем решается. Но сам факт такого «плотного» прочтения историографии, появления альтернативного вопросника, новых констелляций историографического анализа все же очень полезен, хотя и имеет свои условия и границы.
Список литературы
1.Чешков, М. А. Глобалистика как научное знание. Очерки теории и категориального аппарата / М. А. Чешков. – М. : Научнообразовательный форум по международным отношениям, 2005. –224 с.
2.Frank, A. G. The World System: Five Hundred Years or Five Thousand? / A. G. Frank. – L., 1993. – 244 p.
3.Бойцов, М. Центры и периферии как субъективные переживания исследователей и исследуемых / М. Бойцов // Центры и периферии европейского мироустройства / отв. сост. и ред. серии А. В. Доронин. – М. : РОССПЭН, 2014. – C. 50–86.
4.Саид, Э. В. Культура и империализм / Э. В. Саид. – СПб. : Владимир Даль, 2013. – 734 с.
5.Völkel, M. Geschichtsschreibung: Fine Einführung in globaler Perspektive / M.Völkel. – Koln, 2006. – 399 s.
6.Woolf, D. Historiography / D. Woolf // New Dictionary of History of Ideas. – Farmington Hills, MI, 2005. – Vol. 1. – P. XXXV–LXXXVIII.
7.Oxford History of Historical Writing. – Oxford : Oxford University Press, 2011–2015. – Vol. 1–5.
8.Iggers, G. G. A Global History of Modern Historiography / G. G. Iggers, E. Q. Wang (with contributions from Supriya Mukherjee). – Longman : Pearson Education Ltd, 2008. – 448 p.
9.Fuchs, E. Provincializing Europe; Historiography as a Transcultural Concept / E. Fuchs // Across Cultural Boundaries: Historiography in Global Perspective / Benedikt Stuchtey (Eds.). – Lanham, MD : 2002. – P. 1–26.
10. Вернер, М. После компаратива: histoire croisée и вызов рефлективности / М. Вернер, Б. Циммерман // Ab Imperio. – 2007. – № 2. – C. 59–90.
26
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
11.Эспань, М. История цивилизаций как культурный трансфер / М. Эспань ; пер. с фр., под общ. ред. Е. Е. Дмитриевой ; вступ. ст. Е. Е. Дмитриевой. – М. : Новое лит. обозрение, 2018. – 816 с.
12.Рюзен, Й. Some Theoretical Approaches to Intercultural Comparison of Historiography / Й. Рюзен // History and Theory. – 1996. – № 35. – P. 5–22.
13.Эспань, М. О понятии культурного трансфера. Предисловие / М. Эспань // Европейский контекст русского формализма (к проблеме эстетических пересечений: Франция, Германия, Италия, Россия) / под ред. Е. Дмитриевой, В. Земскова, М. Эспаня. – М. : ИМЛИ РАН,
2009. – С. 7–18.
14.Дмитриева, Е. Теория культурного трансфера и компаративный метод в гуманитарных исследованиях: оппозиция или преемственность? [Электронный ресурс] / Е. Дмитриева // Вопросы литературы. – 2011. – № 4. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/voplit/ 2011/4/dm16. html. – Дата доступа: 24.07.2018.
Ольга Владимировна Воробьёва, Институт всеобщей истории Российской академии наук, Российский государственный гуманитарный университет, г. Москва, Россия.
Olga Vorobyova
Institute of World History, Russian Academy of Sciences; Russian State University for the Humanities, Moscow, Russia e-mail: vorobushek1@yandex.ru
HISTORIOGRAPHY AS A TRANSCULTURAL CONCEPT: CHALLENGES AND ANSWERS
IN THE CONTEXT OF GLOBALIZATION
The article deals with the issue of historiographу as a transcultural concept. The author considers the peculiarities of the globalization process and the reaction to this process on the part of the community of historians in the form of the emergence of different variants of global history. The key task of the article is to analyze the theoretical and methodological aspects of studying the interaction of different historiographic traditions, especially the possibilities and ways of overcoming Eurocentrism. The author comes to the conclusion that any interaction of historiographic cultures should be analyzed in its full, articulated at different levels, between which a set of connections is established.
Keywords: globalization, global history, transnational history, global historiography, scientific transfer.
УДК 903/904(476)«634»:930.1
С. С. Юрэцкі
СУЧАСНАЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ НЁМАНСКАЙ КУЛЬТУРЫ
Рассматривается современная историография неманской культуры эпохи неолита. Начало современного этапа в историографии проблемы определено с 2000-х гг. Рассматриваются различные подходы ученых-археологов к данной культуре. Автор останавливается также на собственной исследовательской концепции по указанной проблеме. Указывается на неравномерность изученности материалов неманской культуры (керамики и кремневого инвентаря). Отдельно рассматривается корректность употребления термина «неманский культурный круг» в качестве определения подобных древностей.
Ключевые слова: историография археологии, эпоха неолита, неолит лесной зоны Восточной Европы, неманская культура, центральноевропейский аграрный неолит, история первобытного общества.
Старажытнасці нёманскай культуры фіксуюцца даследчыкамі на шырокай прасторы ад Одры на захадзе да вярхоўяў Нёмана на ўсходзе і ад Паўднёвай Літвы на поўначы да Валыні на поўдні [1, c. 291, мал. 148; 2, c. 64– 67; 3, c. 104, мал. 4; 4, с. 77–78, мал. 2; 5, с. 69–76; 6, с. 62–64; 7, с. 16–19]. Такая пашыранасць культурнай традыцыі тлумачыць першапачаткова яе своеасаблівы характар сярод іншых супольнасцей эпохі неаліту. Кантактны характар дадзенай супольнасці з носьбітамі культур цэнтральнаеўрапейскага аграрнага неаліту стаў падмуркам разгляду нёманскай культуры як сімбіёзнай, якая ўзнікла на мяжы двух светаў нізін Цэнтральнай і Усходняй Еўропы [8, с. 85].
Асноўныя рысы нёманскай культуры былі вызначаны М. М. Чарняўскім на падставе вывучэння керамікі. Было вылучана 3 групы керамікі, якія і з’явіліся асновай для перыядызацыі культуры [2, с. 50–64].
Адметнасці нёманскай культуры на падставе керамічных калекцый былі вызначаны наступным чынам: да ранняга этапу культуры (тып Дубічай) М. М. Чарняўскі аднёс пасудзіны са злёгку адагнутай шыйкай, якія былі арнаментаваны наколамі, насечкамі, пракрэсленымі лініямі і інш. Вастрадонныя пасудзіны з завужанай шыйкай, адагнутым ці лейкападобным венцам, малой колькасцю грабеньчатых узораў, пераважна гарызантальнай арнаментацыяй ў верхняй частцы пасудзін і інш. былі аднесены даследчыкам да сярэдняга (тып Лысая Гара) і позняга (тып Добры Бор) этапаў нёманскай культуры [2, с. 47,48, 50–67].
Канцэпцыя нёманскай культуры атрымала пэўныя змяненні на мяжы ХХ–XXІ стст. М. М. Чарняўскі прапанаваў вылучыць ранні этап нёманскай культуры (дубічайскі) у якасці асобнай культуры – прыпяцканёманскай [9]. З-за недастатковай даследаванасці неалітычнага крамянёвага інвентару згаданы таксон вылучаецца фактычна на падставе вывучэння керамікі.
Храналогія нёманскай культуры згодна новай канцэпцыі М. М. Чарняўскага ўключалася ў рамкі 3600– 2900 bc (на падставе радыёвугляродных датыровак з помнікаў Камень-1 – 4820 bp, Пархуты-1 – 4700 bp, Добры Бор-1 – 4560 bp, Падгорная-4 – 4270 bp) [3, с. 109].
Сутнасць другой канцэпцыі нёманскай культуры прадстаўлена пераважна на падставе аналіза керамікі і заключаецца ў наступным. На думку М. М. Чарняўскага, дадзеная супольнасць сфарміравалася на тэрыторыі міжрэчча Сярэдняй Одры і Ніжняга Буга, а затым ужо распаўсюдзілася на Захад Беларусі. Пры гэтым, новае насельніцтва прынесла з сабою і пэўныя элементы культур цэнтральнаеўрапейскага неаліту [4, с. 84–85].
На сучасным этапе даследаванняў перспектыўным з’яўляецца вывучэнне праблемы лакальных адметнасцей нёманскай культуры. М. М. Чарняўскі неаднаразова ўказваў на магчымасць вылучэння ў Беларускім Панямонні
27
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
паўночна-ўсходняга лакальнага рэгіёна з перавагай матэрыялаў тыпу Лысая Гара і паўднёва-заходняга з перавагай матэрыялаў тыпу Добры Бор [4, с. 81–82].
У працах М. М. Чарняўскага, прысвечаных нёманскай культуры, разглядаюцца міжкультурныя адносіны галоўным чынам аднаго напрамку – з боку цэнтральнаеўрапейскіх культур. Сведчаннем такога ўзаемадзеяння называлася з’яўленне гібрыдных форм керамікі. Аднак у адной са сваіх апошніх публікацый (2011 г.), навуковец робіць заключэнне, што асаблівасці суіснавання носьбітаў нёманскай культуры і культур шарападобных амфар і шнуравой керамікі яшчэ «маладаследаваныя» [10, с. 52].
Актыўнае даследаванне керамікі кола культуры шнуравой керамікі на Панямонні прывяло да больш інтэнсіўнага вывучэння пытанняў уздзеяння прышлых традыцый на мясцовы неаліт. Сталі разглядацца і адваротныя працэсы.
Паказальнай з’яўляецца канцэпцыя В. Л. Лакізы наконт фарміравання групы помнікаў Бершты-Русакова (кераміка групы 1 тып 2) і Падгорнаўскай групы помнікаў (кераміка групы 1 тып 3) з актыўным удзелам традыцый нёманскай культуры, культуры шарападобных амфар і кола культуры шнуравой керамікі. Важнае значэнне мае пераход да разумення таго, што ўздзеянні адных культурных асяродкаў на іншыя маглі адбывацца не толькі напрамую, але і апасродкавана [11, с. 144–155].
Праблемным з’яўляецца вызначэнне ступені ўзаемадзеяння старажытнасцей мясцовага неаліту і цэнтральнаеўрапейскага. Напрыклад, штрыхоўка паверхні прысутнічае як на пасудзінах нёманскай культуры, так і на посудзе керамікі тыпу Бершты-Русакова кола культуры шнуравой керамікі [11, с. 149].
Увагу на вылучэнне культурнавазначальных паказчыкаў і шляхоў іх распасюджвання звяртала А. У. Вайтовіч. Ёю адзначаны не толькі прыметы культуры шарападобных амфар сярод старажытнасцей мясцовага неаліту, аднак і сведчанні ўзаемадачыненняў адваротнага кшталту [12, с. 234–238].
Вывучэнню керамікі нёманскай культуры, у тым ліку і з тэрыторыі Беларускага Панямоння, надае ўвагу шэраг сучасных польскіх навукоўцаў. Працяг новага бачання нёманскай культуры ў яе другой канцэпцыі знаходзім у даследаваннях Б. Юзвяка. У выніку вывучэння старажытнасцей на тэрыторыі Куяў ён прапанаваў класіфікаваць матэрыялы нёманскай культуры наступным чынам: матэрыялы класічнай нёманскай культуры і 4 гарызонты лінінскія [5, с. 91]. З’яўленне нёманскай культуры Б. Юзвяку бачыцца на тэрыторыі басейнаў Буга, Верхняга і Сярэдняга Нёмана, а таксама Верхняй Прыпяці [5, с. 71].
Д. Манастэрскі правёў вывучэнне комплексаў тыпу Зомб’е-Шэстна на тэрыторыі Мазур і пры аналізе керамікі нёманскай культуры звяртаўся да тэрміналогіі, прапанаванай Б. Юзвякам. Дадзеная акалічнасць знайшла сваё адлюстраванне ў вылучэнні матэрыялаў «класічнай» нёманскай культуры і гарызонтаў лінінскіх [7, с. 62–64, 65, 69]. Адзначым таксама з’яўленне ў шэрагу публікацыях даследчыка ідэі пра вылучэнне асобнага нёманскага культурнага кола («niemeński krąg kulturowy») [13, с. 21].
У апошнія гады асабісты погляд наконт генезісу нёманскай культуры прапанаваў А. Ваўрусевіч. Ён звярнуў увагу на асаблівасці керамікі тыпу Сакалувэк, характэрныя рысы якой праяўляюцца ў сінкрэтычнасці традыцый прыпяцка-нёманскай культуры і цэнтральнаеўрапейскіх аграрных супольнасцей. У выніку была зроблена выснова аб магчымым з’яўленні ўласна нёманскай культуры на падставе старажытнасцей тыпу Сакалувэк з наступным распаўсюджваннем на тэрыторыю сучаснай Заходняй Беларусі [14, с. 5–24].
А. Ю. Ткачоў наадварот, не бачыць сувязі паміж керамікай тыпу Сакалувэк і раннімі матэрыяламі нёманскай культуры. Даследчык разглядае кераміку тыпу Сакалувэк у якасці рэгіянальнага варыянта развіцця супольнасцей ранняга неаліту [15, с. 155; 16, c. 113].
Мэтанакіраваныя даследаванні па праблеме ўзаемаадносін традыцый культур цэнтральнаеўрапейскіх і эпохі неаліту Усходняй Еўропы праводзяць М. Шмыт, Я. Чабрашук, А. Коська і А. Ваўрусевіч.
М. Шмыт і А. Коська вылучылі наступныя формы, у якіх культура лейкападобных кубкаў прысутнічае на тэрыторыі лясной зоны Усходняй Еўропы: 1) паселішчы (помнікі); 2) асобныя элементы культуры («імпарты»); 3) сінтэзаваныя элементы, якія прысутнічаюць ў старажытнасцях іншых культур (стылістычныя характарыстыкі керамікі) [8, с. 86]. Пад формай 3 разумеюцца найперш элементы аздаблення керамікі, а таксама марфалогіі і спосабу вытворчасці. Уплы Чтения по истории западной России ў Чтения по истории западной России «лейкападобнікаў» дазволіў М. Шмыт і А. Коську казаць аб нёманскай культуры як аб своеасаблівым сімбіёзе цэнтральнаеўрапейскіх неалітычных культур і культур неаліту лясной зоны Усходняй Еўропы [8, с. 87].
Я. Чабрашук і М. Шмыт у выніку сваіх даследаванняў вызначылі формы, у якіх выступае культура шапарадобных амфар на тэрыторыі Усходняй Еўропы, сярод якіх вызначаюцца асобныя элементы і сінкрэтычныя формы, аб чым сведчаць знаходкі керамікі. Даследчыкі прышлі да высновы, што пашырэнне традыцый культуры шарападобных амфар магло адбывацца як праз міграцыі насельніцтва, так і апасрэдавана
[17, с. 34].
Спецыяльнае даследаванне ўплыву культуры лейкападобных кубкаў на супольнасці неаліту лясной зоны Усходняй Еўропы прысвяціў А. Ваўрусевіч [18, с. 131–146]. Археолаг вылучыў керамічны матэрыял (найперш арнаментацыя, марфалогія, тэхналогія вытворчасці), у якасці сведчання такога ўздзеяння [18, c. 132–139]. А. Ваўрусевіч услед за Д. Манастэрскім таксама вылучае нёманскае культурнае кола [19, с. 10, 74].
Заставаўся адкрытым адказ на пытанне магчымасці існавання на тэрыторыі Беларускага Панямоння лакальных адметнасцей нёманскай культуры. У сувязі з інтэнсіфікацыяй даследаванняў нёманскай культуры на тэрыторыі Польшчы, былі прапанаваны новыя падыходы ў дачыненні да разгляду керамічных матэрыялаў
28
СУЧАСНЫЯ ГІСТАРЫЯГРАФІЯ І КРЫНІЦАЗНАЎСТВА: НОВЫЯ ПАДЫХОДЫ, КРЫНІЦЫ, МЕТАДЫ Ў ВЫВУЧЭННІ ГІСТОРЫІ ЕЎРОПЫ І БЕЛАРУСІ
нёманскай культуры. У гістарыяграфіі з’явіліся і новыя трактоўкі самой культуры ў якасці нёманскага культурнага кола. Пры гэтым не зусім зразумелым было месца матэрыялаў з тэрыторыі заходних абласцей Беларусі ў пералічаных трактоўках нёманскай культуры. Пазначаныя вышэй факты патрабавалі новага комплекснага аналіза керамікі эпохі неаліту Беларускага Панямоння.
З 2013 г. у сваіх даследаваннях вылучае старажытнасці эпохі неаліту Паўночна-Заходняй Беларусі С. С. Юрэцкі. Даследчык правёў сістэматызацыю керамічных матэрыялаў з апорных помнікаў Беларускага Панямоння, што дазволіла яму прапанаваць новую тыпалогію керамікі. Аўтар паслядоўна абгрунтоўвае вылучэнне ў Беларускім Панямонні лакальных груп помнікаў нёманскай культуры, падзел нёманскай культуры на ранні і класічны этапы, існаванне нарвенскага / постнарвенскага культурнага кампанента ў рэгіёне, а таксама разглядае гістарычны лёс мясцовага насельніцтва [20].
Станаўленне нёманскай культуры адбывалася на аснове мясцовых традыцый ранняга неаліту, якія прадстаўлены ў матэрыялах прыпяцка-нёманскай культуры. На карысць дадзенага палажэння сведчыць пераемны характар элементаў аздаблення (разнастайныя наколы і грабеньчаты штамп), вастрадонная форма начынняў, а таксама супадзенне арэалу дзвюх культур на тэрыторыі Беларускага Панямоння. У той жа час з’яўленне такіх своеасаблівых рыс ранняга этапу нёманскай культуры як S-падобная прафіліроўка гаршкоў, распаўсюджванне лінейнага штампа і загладжванне знешніх паверхняў начынняў дазваляе казаць аб значным уплыве пры фарміраванні культуры з боку традыцый супольнасцей цэнтральнаеўрапейскага аграрнага неаліту. Зыходным накірункам такога ўплыву магла з’яўляцца культура лейкападобны кубкаў, у якой названыя рысы ранняга этапу нёманскай культуры шырока прадстаўлены [18, с. 131–140].
Пад пытаннем застаецца сам механізм перадачы такіх культурных элементаў на тэрыторыю сучаснай Паўночна-Заходняй Беларусі. Тым больш, што ў Беларускім Панямонні пакуль не выяўлена матэрыялаў самой культуры лейкападобных кубкаў. Таму найбольш верагодным звяном пры перадачы такіх культурных традыцый маглі з’яўляцца носьбіты традыцый тыпу Сакалувэк, што выглядаюць найбольш познімі з усіх матэрыялаў прыпяцка-нёманскай культуры і знаходзяцца на памежжы лясной зоны Усходняй Еўропы.
Кераміка нёманскай культуры прадстаўлена выключна вастрадоннымі гаршкамі. У гістарыяграфіі ёсць сведчанні аб знаходках фрагментаў пласкадонных пасудзін, якія інтэрпрэтуюцца ў межах тыпу Лінін. Аднак у апошнія гады з’явіўся шэраг публікацый, інфармацыя ў якіх сведчыць на карысць немагчымасці разглядаць лінінскія матэрыялы ў межах нёманскай культуры [13, с. 20–21; 21; 22, с. 31–75; 23, с. 77–109]. Да такіх высноў схільны і аўтар. На карысць дадзенай пазіцыі сведчаць характарыстыкі керамікі тыпу Лінін, якая ўтрымлівае ў сабе больш рыс культур цэнтральнаеўрапейскага аграрнага неаліту, чым рыс уласна нёманскай культуры. Прыйсці да такіх высноў дазволіў параўнальны агляд лінінскіх керамічных матэрыялаў, што быў праведзены ў калекцыях Падляшскага музея ў Беластоку (кераміка тыпу Лінін з помніка Гронды-Ванецка-1), а таксама Інстытута археалогіі Варшаўскага ўніверсітэта (керамічныя матэрыялы тыпу Лінін з помнікаў Зомб’е-10 і Шэстна-2).
Відавочна, што далейшае ўдакладненне культурнай ідэнтыфікацыі матэрыялаў тыпу Лінін павінна адбыцца праз далейшае вывучэнне такіх старажытнасцей на тэрыторыі Мазур і Падляшша. Адзначым, што ў матэрыялах керамічных комплексаў Беларускага Панямоння не выяўлена керамікі тыпу Лінін. На дадзеным этапе вывучэння тып Лінін неабходна разглядаць у межах асобнай таксанамічнай адзінкі. Фактычна адзінымі відавочнымі адзнакамі эпохі неаліту (нёманскай культуры) у лінінскіх матэрыялах з’яўляюцца толькі некаторыя элементы арнаментацыі: ямчатыя наколы пад краем венца (звонку, радзей знутры) [22, s. 63, Tabl. III, s. 64, Tabl. IV, s. 65, Tabl. V, 66, Tabl. VI, s. 67, Tabl. VII, 68, Tabl. VIII, s. 70, Tabl. X, s. 71, Tabl. XI, s. 74, Tabl.
XIV], а таксама адбіткі грабеньчатага арнаменціра [6, s. 65, Ryc. 2].
Неабходным таксама з’яўляецца разгляд прапановы, што была выказана Д. Манастэрскім, наконт вылучэння т. зв. нёманскага культурнага кола [13, с. 21]. Вызначэнне дадзенага кола заключаецца ў існаванні на прасторах ад верхняга Панямоння і верхняй Прыпяці да сярэдняга Павіслення культурнай супольнасці эпохі неаліту (у Д. Манастэрскага – «o charakterze paraneolitycznym»), што абапіраецца на сукупнасці гаспадарчаграмадскага кшталту [13, с. 21].
Аднак узнікае шэраг пытанняў да вызначэння сутнасці новага паняцця. Гаспадарча-грамадскі стан носьбітаў нёманскай культуры і культурнай традыцыі тыпу Лінін застаецца маладаследаваным. У першую чаргу гэта тлумачыцца характарам наяўных крыніц. Даследчыкам не вядомыя пахавальныя комплексы названых супольнасцей, якія маглі б стаць надзейнай крыніцай па тэматыцы светапогляду, сацыяльнай структуры і г. д. [24, с. 26]. У артыкуле праілюстраваны ўвесь спектр зафіксаваных на дадзены момант аб’ектаў, якія патэнцыйна могуць звязвацца з керамікай (супольнасцямі) эпохі неаліту на тэрыторыі Беларускага Панямоння. Большасць з названых аб’ектаў немагчыма дакладна ахарактарызаваць паводле паходжання, а іх запаўненне адметнае змешанасцю розначасовых матэрыялаў. Фактычна такі ж стан маюць і аб’екты з матэрыяламі нёманскай культуры і тыпу Лінін на прылеглых да Беларускага Панямоння тэрыторыях [5, с. 158– 161; 6, с. 21–29; 25, с. 50–55].
Згаданыя акалічнасці абумовілі і слабую вывучанасць, з-за немагчымасці падзелу матэрыялаў, крамянёвага інвентару названых супольнасцей. Таму асаблівасці нёманскага культурнага кола могуць быць вызначаны фактычна толькі па адметных рысах керамікі, а таксама па натуральным характары гаспадаркі ў параўнанні з суседнімі аграрнымі культурамі.
29
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
Выклікае пытанне таксама выклікае адсутнасць у прапанаваных Д. Манастэрскім групах нёманскага культурнага кола матэрыялаў з міжрэчча Одры і Віслы [13, с. 21], якія ўведзены ў навуковы ўжытак у шэрагу публікацый Б. Юзвяка і С. Дамарадзкай [5, с. 189–209; 26, с. 87–102].
Таму на сучасным этапе вывучэння керамікі, на думку аўтара, неабходным з’яўляецца падзел нёманскай культуры на ранні і класічны этапы. Матэрыялы тыпу Лінін варта аднесці да асобный таксанамічнай адзінкі.
Такім чынам, нёманская культура ў сучаснай гістарыяграфіі разглядаецца ў якасці супольнасці эпохі неаліту, якая існавала на шырокай прасторы і ў склад якой уваходзіць Беларускае Панямонне, паўднёвая частка Літвы, паўночна-заходняя частка басейна Прыпяці, а таксама ніжняя частка басейна ракі Буг і міжрэчча Одры і Віслы. Адметныя характарыстыкі нёманскай культуры праявіліся пераважна ў керамічным комплексе: наяўнасць ямкавых наколаў знутры альбо пачарговых знутры і звонку пад краем венца. У якасці тыповых элементаў арнаментацыі разглядаюцца адступаючыя наколы ў выглядзе капыткоў, «семечкі», а таксама пракрэсленыя лініі і лінейны штамп. Асаблівасцю начынняў нёманскай культуры з’яўляецца таксама S- падобная прафіляванасць гаршкоў з вылучанай шыйкай.
Актуальнымі застаюцца даследаванні крамянёвага інвентару, які вывучаны на дадзеным этапе яшчэ недастаткова. Асноўныя высновы наконт станаўлення і развіцця нёманскай культуры зроблены на падставе аналіза керамічных комплексаў эпохі неаліту.
Cпіс літаратуры
1.Охріменко, Г. Кам’яна доба на теріторіï Північно-Західноï Украïни (XII–III тыс. до н. е.) / Г. Охріменко. – Луцьк : Волин. обл. друк.,
2009. – 520 с.
2.Чарняўскі, М. М. Неаліт Беларускага Панямоння / М. М. Чарняўскі / АН БССР, Ін-т гісторыі ; нав. рэд. Д. Я. Цялегін. – Мінск : Навука і тэхніка, 1979. – 142 с.
3.Чарняўскі, М. М. Неаліт Беларусі : праблемы перыядызацыі і храналогіі / М. М. Чарняўскі // Współnota dziedzictwa kulturowego ziem
Białorusi i Polski / red. A. Kośko, A. Kalečyc. – Warszawa ; Kraków, 2004. – S. 99–118.
4.Чарняўскі, М. М. Нёманская неалітычная культура ў Беларусі: генезіс і эвалюцыя / М. М. Чарняўскі // Na rubieży kultur. Badania nad okresem neolitu i wczesną epoką brązu / pod red. U. Stankiewicz, A. Wawrusiewicza. – Białystok, 2011. – S. 77–86.
5.Józwiak, B. Społeczności subneolitu wschodnioeuropejskiego na Niżu Polskim w międzyrzeczu Odry i Wisły / B. Józwiak. – Poznań : Uniw. im. A. Mickiewicza w Poznaniu, 2003. – 438 s.
6.Manasterski, D. Pojezierze Mazurskie u schyłku neolitu i na początku epoki brązu w świetle zespołów typu Ząbie-Szestno / D. Manasterski. – Warszawa : Inst. Archeol. UW, 2009. – 327 s.
7.Wawrusiewicz, A. Okres neolitu i wczesnej epoki brazu na Podlasiu. Stan i perspekywy badan / A. Wawrusiewicz // Na rubieży kultur. Badania nad okresem neolitu i wczesną epoką brązu ; рod red. U. Stankiewicz, A. Wawrusiewicza. – Białystok, 2011. – S. 13–36.
8.Kośko, A. Problem wschodniej rubieży kultur neolitycznych Niżu Środkowoeuropejskiego : VI–III tys. BC / A. Kośko, M. Szmyt // Wspólnota dziedzictwa kulturowego ziem Białorusi i Polski / Ośrodek ochrony Dziedzictwa Archeol. ; red. A. Kośko. – Warszawa, 2004. – S. 80–98.
9.Чарняўскі, М. М. Да пытання вылучэння прыпяцка-нёманскай ранненеалітычнай культуры / М. М. Чарняўскі // Гістарычнаархеалагічны зборнік / Нац. акад. навук Беларусі, Ін-т гісторыі. – Мінск, 2003. – № 18 / [навук. рэд. А. Калечыц]. – С. 25–33.
10. Чарняўскі, М. М. Каменны век Беларусі : іл. канспект лекцый : вучэб.-метад. дапам. / М. М. Чарняўскі. – Мінск : Тэхналогія, 2011. – 135 с. 11. Лакіза, В. Л. Старажытнасці позняга неаліту і ранняга перыяду бронзавага веку Беларускага Панямоння / В. Л. Лакіза ; Нац. акад.
навук Беларусі, Ін-т гісторыі. – Мінск : Бел. навука, 2008. – 344 с.
12. Зуева, А. У. Міграцыйныя працэсы на тэрыторыі Беларусі ў эпоху позняга неаліту (на прыкладзе культуры шарападобных амфар) / А. У. Зуева // Гістарычна-археалагічны зборнік / Нац. акад. навук Беларусі, Ін-т гісторыі. – Мінск, 2010. – № 25 / [рэдкал. : А. А. Каваленя
(гал. рэд.) і інш.]. – С. 234–238.
13. Manasterski, D. Puchary Dzwonowate i ich wpływ na przemiany kulturowe przełomu neolitu i epoki brązu w północno-wschodniej Polsce i na Mazowszu w świetle ceramiki naczyniowej / D. Manasterski // Światowit : rocz. Inst. Archeol. Uniw. Warszaw. Fasc. B, Archeologia Pradziejowa
іsredniowieczna. – Warszawa : Inst. Archeol. UW, 2016. – Vol. 19. – 159 s.
14.Wawrusiewicz, A. Ceramika typu Sokołówek na Podlasiu i jej znaczenie w rozwoju społeczności subneolitycznych Polski PółnocnoWschodniej / A. Wawrusiewicz // Studia i materiały nad neolitem i wczesną epoką brązu na Mazowszu i Podlasiu : (peer-rev.) / Inst. Archeol. UW. −
Warszawa, 2013. – T. 3. − S. 49–94.
15.Ткачоў, А. Кераміка эпохі неаліту з тэрыторыі Беларускага Пабужжа / А. Ткачоў // Супольнасці каменнага і броназвага вякоў міжрэчча Віслы і Дняпра : зб. навук. арт. памяці М. Чарняўскага : матэрыялы Міжнар. канф., прымерк. да 75-годдзя з дня нарадж. М. Чарняўскага, Мінск, 5–7 сак. 2013 г. / рэд. -уклад.: В. У. Ашэйчык, М. А. Плавінскі, В. М. Сідаровіч. – Мінск, 2015. – С. 143–164.
16.Ткачев, О. Ю. Ранненеолитическая керамика Западной Беларуси: современное состояние и перспективы изучения / О. Ю. Ткачев // Самар. науч. вестн. – 2017. – Т. 6, № 4 (21). – С. 100–116.
17.Чебрешук, Я. К исследованию среднеевропейских факторов процесса культурных перемен в лесной зоне Восточной Европы в третьем тысячелетии до н. э. / Я. Чебрешук, М. Шмит // Гістарычна-археалагічны зборнік / Нац. акад. навук Беларусі, Ін-т гісторыі. – Мінск, 2003. – № 18 / [навук. рэд. А. Калечыц]. – С. 34–51.
18.Wawrusewicz, A. Taksonomiczne podstawy identyfikacji tradycji kultury pucharów lejkowatych w środowisku strefy leśnej Europy
Wschodniej. Perspectywa subneolitu kontynentalnego / A. Wawrusewicz // Матэрыялы па археалогіі Беларусі = Materials on the archaeology of Belarus : [навук. зб.] / Нац. акад. навук Беларусі, Ін-т гісторыі. – Мінск, 2010. – Вып. 18 : Даследаванні каменнага і бронзавага вякоў / рэдкал. : В. М. Ляўко (гал. рэд.) [і інш.]. – С. 131–146.
19. Wawrusiewicz, A. Grądy-Woniecko. Ostatni łowcy-zbieracze znad środkowej Narwi / A. Wawrusiewicz, T. Kalicki, M. Przeździecki,
M.Frączek, D. Manasterski . – Białystok : Muzeum Podlaskie w Białymstoku, 2017. – 317 s.
20.Юрэцкі, С. С. Кераміка эпохі неаліту Беларускага Панямоння: тэхналогія, тыпалогія, культурна-храналагічная ідэнтыфікацыя : аўтарэф. дыс. … канд. гіст. навук : 07.00.06 / С.С. Юрэцкі. – Мінск, 2018. – 25 с.
21.Domaradzka, S. Materiały ceramiczne kultury niemeńskiej ze stanowiska I w Piankach, gm. Zbójna, woj. podlaskie / S. Domaradzka // Studia i materiały nad neolitem i wczesną epoką brązu na Mazowszu i Podlasiu : (peer-rev.) / Inst. Archeologii UW. − Warszawa, 2012. – T. 2. − S. 29–48.
22.Manasterski, D. Mazowiecka ceramika z przełomu neolitu i epoki brązu ze zbiorów państwowego muzeum archeologicznego w Warszawie / D. Manasterski // Studia i materiały nad neolitem i wczesną epoką brązu na Mazowszu i Podlasiu : (peer rev.) / Inst. Archeol. UW. − Warszawa, 2014. – T. 4. − S. 31–75.
23.Manasterski, D. Od «Linina» do «Trzcińca» – wpływ i ewolucja «pucharowej» stylistyki dekoracji naczyń jako przyczynek do badań nad krztałtowaniem się społeczności wczesnej epoki brązu na Mazowszu i w Polsce Północno-Wschodniej / D. Manasterski // Studia i materiały nad neolitem i wczesną epoką brązu na Mazowszu i Podlasiu : (peer-rev.) / Inst. Archeol. UW. − Warszawa, 2014. – T. 4. − S. 77–109.
30