Текст 1.4. Религиозный взгляд на религию

Появление идеи Бога в человеческом сознании и возникновение религии обусловлено тем, что есть Бог, действующий особым обра­зом на человека, и что человек способен при определенных условиях воспринимать эти действия Божьи.

Итак, на предварительный и общий вопрос: «Как возможна рели­гия?» — отвечаем: «Религия есть непосредственное опознание Божества и живой связи с Ним, она возможна благодаря религиозной одаренности человека, существованию религиозного органа, воспринимающего Боже­ство и Его воздействие. Без такого органа было бы, конечно, невозмож­но то пышное и многоцветное развитие религии и религий, какое мы наблюдаем в истории человечества, а также все ее своеобразие.

Однако возможность этого переживания обусловлена самим че­ловеком.

Адам лицезрел Бога в раю, пока был духовно чист. Ощущали Бога в сердце и его потомки, опять-таки в меру своей нравственной и духовной чистоты. Идея Бога передавалась и преемственно от по­коления к поколению, но ее жизнеспособность и действенность все­гда определялись степенью живого «контакта» души с Богом. Идея Бога в сознании человека может быть следствием воспитания, об­разования, однако действительно религиозной она становится лишь при условии личного обращения человека к Богу.

Какими же внутренними факторами обуславливается появление веры в Бога у человека, начало религии у него?

Первое условие — это искреннее искание истины, смысла жизни. Ибо ищущий свидетельствует тем самым, что он жив духовно. На­против, духовно умерший не ищет и, естественно, не находит. Гос­подь потому и не позволил ученику «прежде пойти и похоронить отца» своего, сказав: «Предоставь мертвым погребать своих мерт­вецов» (Лк. 9:59—60), — чтобы и ученик не умер духовно среди мер­твецов. Заповедь Христа Спасителя: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7:7—8), — всегда остается первым и необходимым условием на пути к Богу.

Что же должно делать ищущему истину? Для него... остается только одна возможность — тщательно изучить религиозный путь, как единственно способный ответить на главный вопрос жизни: есть Бог или нет Его и, следовательно, есть жизнь вечная или смерть нео­твратимо царствует над человеком и миром? Этот путь и начина­ется с того, что можно обозначить в качестве второго условия.

Это условие — нравственная чистота ищущего. Желающий убе­диться в бытии Бога должен искать истину не только рационально, путем изучения и сопоставления различных мировоззрений, но соот­ветствующим образом и нравственно очищаться. Это предполагает осуществление в себе евангельской нравственности, а не общеприня­той или так называемой общечеловеческой. Евангельская нравствен­ность характеризуется следующими основными признаками:

1. Полным и чистосердечным раскаянием во всем том злом, не­справедливом и нечестном, что было совершено прежде, что ранит и убивает совесть и душу: раскаянием внутри себя, раскаянием перед обиженными мною, раскаянием перед священником, если душа уже позволяет сделать это.

2. Законом жизни должна стать решимость исполнить все те нравственные принципы и требования, которые содержатся в Но­вом Завете и которые сводятся к следующим словам апостола Иоан на Богослова: «Возлюбленные! Будем любить друг друга» (1 Ин. 4:7). Во всем же не исполненном по нравственному бессилию требуется опять чистосердечное раскаяние. Итак: исполнение и покаяние, покаяние и исполнение — вот начало христианской нравственнос­ти, открывающей Бога ищущему человеку, ибо только «чистые сер­дцем... Бога узрят» (Мф. 5:8).

Бескорыстное искание истины, осуществление в меру всех сво­их сил евангельской нравственности, изучение Священного Писания, главным образом Нового Завета, творений святых отцов и автори­тетных подвижников и учителей Церкви, посещение богослужений и искреннее обращение с молитвой к еще неведомому Богу: «Госпо­ди, если Ты есть, откройся мне грешному и немощному», — непре­менно получит ответ.

Эти условия, конечно, являются лишь самыми первыми шагами на пути к Богу, личному переживанию Его. Однако только благода­ря им и возможно зарождение в человеке того, что в полном и ис­тинном смысле именуется верой ц религией.

Естественно, уверенность в бытии Бога или, тем более, «чего-то сверхъестественного» еще не делает человека религиозным, тем более, членом Церкви. Необходимо знание основ православной веры и вытекающих из них принципов духовной жизни, следование кото­рым только вводит христианина в таинственный (в отличие от внешнего) мир Церкви. Однако сегодня путь в этот мир для челове­ка, находящеюся в условиях современного религиозного плюрализма, значительно сложнее, чем прежде, когда основной выбор происходил обычно между атеизмом и религией (под которой, как правило, под­разумевалось Православие).

Сегодня, даже поверив в Бога, человек должен еще избрать рели­гию. А убедившись в истинности христианства, то есть Христа и Его Евангелия, христианин останавливается перед еще более тон­ким и сложным вопросом — оценки христианских конфессий (ка­толичества, протестантизма...), требующей беспристрастного изучения истории Церкви, ее веры и аскетического опыта до раско­ла в XI веке, чтобы увидеть и неправду католицизма, с его гордое-тными притязаниями на абсолютную власть в Церкви и глубоким повреждением в нем понимания духовной жизни, и рассудочную об-мирщенность протестантизма, и мистическую беспочвенность, а часто и откровенный синкретизм современных бесчисленных сект, — увидеть все это, чтобы вполне осознанно и свободно при­нять Православие.

Осипов А. И. Путь разума в поисках истины. — М., 1997. — С. 20—23.

Текст 1.5. М. Мюллер. Введение в науку о религии

В наши дни почти невозможно говорить о религии, не обидев кого-нибудь. Некоторым религия кажется слишком священным предме­том для научного изучения; другие ставят ее в один ряд с алхимией и астрологией, считая, что она сплетена из ошибок и галлюцина­ций, недостойных внимания ученого.

В некотором смысле я согласен с этими двумя мнениями. Рели­гия есть священный предмет, и в ее самой совершенной или самой несовершенной форме она заслуживает наивысшего уважения... Но подлинное почтение состоит не в том, чтобы объявить дорогой для нас предмет недоступным для свободного и честного исследования: отнюдь нет! Подлинное почтение к предмету, каким бы священным, каким бы дорогим для нас он ни был, проявляется в подходе к нему с полным уважением; без страха и без предубеждения; безусловно, с нежностью и любовью, но прежде всего с неуклонным и бескомпро­миссным стремлением к истине.

С другой стороны, я вполне допускаю, что религия, если посмот­реть шире, и в прежние времена, и в нашу эпоху находилась иногда на высшем уровне, а иногда нисходила на уровень алхимии и астроло­гии. В религии можно обнаружить предрассудки, остатки фетишиз­ма; и, что еще хуже, в ней можно найти нечто напоминающее лице­мерие римских авгуров [жрецов-прорицателей в Древнем Риме. — Авт../. В практической жизни было бы неверным занимать нейтральную позицию между этими противоречивыми точками зрения. Как толь­ко мы видим, что теряется уважение к религии, мы обязаны выра­зить свой протест; как только мы видим, что предрассудки иссуша­ют корни веры, а лицемерие отравляет источники морали, мы должны занять определенную позицию. Но как специалисты, изучающие ре­лигию, мы поднимаемся выше, в более спокойную атмосферу. Мы изу­чаем заблуждение, подобно тому, как физиолог изучает болезнь, вы­являя ее причины, прослеживая ее влияние, размышляя о возможных лекарствах от этой «священной болезни» [эпилепсии. — Авт.], но право применения лекарств мы предоставляем другим людям, напри­мер хирургу или практикующему врачу. Выражение 1>*1>ег808 аЧиегва }ииаМ [о вкусах не спорят. — Авт.] имеет всеобщее значение, и раз­деление труда в соответствии со способностями и вкусами различ­ных индивидов будет всегда обеспечивать наилучшие результаты. Студент, изучающий историю естествознания, не вступает в поле­мику с алхимиками и не спорит с астрологами; скорее он пытается проникнуть в их понимание вещей и открыть в ошибках алхимии зародыши химии, а в фантазиях астрологии жажду и поиски истин­ного знания о небесных телах. Аналогичным образом поступает и студент, изучающий науку о религии. Он желает выяснить, что такое религия, какую основу она имеет в душе человека и каким за­конам следует в своем историческом развитии. В данном случае изу­чение заблуждений для него более поучительно, чем изучение той религии, которую он считает единственно истинной; и улыбающий­ся авгур является таким же интересным предметом, как римский верующий, который, закрывая свое лицо во время молитвы, думает, что он остается наедине со своим богом.

Мюллер М. Религия как предмет сравнительного изучения. — X., 1887. - С. 4-5.

Текст 1.6. У. Джеймс. Отношение философии к религии

По существу своему религия есть частное явление, имеющее толь­ко индивидуальное значение и как таковое не поддающееся объек­тивной формулировке. Конечно, попытки облачить содержание и смысл религии в философскую форму никогда, вероятно, не прекратятся, так как это стремление слишком глубоко заложено в при­роду человеческого ума; но эти попытки имеют для религии лишь второстепенное значение и не могут ни прибавить ей авторитет­ности, ни дать санкцию достоверности тем чувствам, на которых она основана и из которых религиозные люди черпают свои побуж­дения и свою уверенность в объективной истинности их веры... Я действительно думаю, что чувство есть глубочайший источник религии, а философские и богословские построения являются толь­ко вторичной надстройкой, подобной переводу подлинника на чужой язык.

Называя их так, я разумею под этим, что в мире, где совсем от­сутствовали бы религиозные чувства, не могло бы никоим образом создаться философское богословие. Я глубоко сомневаюсь в том, что бесстрастное, интеллектуальное созерцание мира могло бы со­здать — без помощи чувства внутренней потерянности и жажды спасения, с одной стороны, и мистических переживаний, с другой, — те системы религиозной философии, которые существуют в насто­ящее время. Люди начали бы с анимистического объяснения явлений природы и затем опровергли бы их с помощью научных методов, как это и случилось в действительности. В науке они собрали бы толь­ко известное количество психологических наблюдений, как это де­лают и теперь. Но у них не было бы побуждения прийти к высшим спекуляциям догматического или идеалистического богословия, так как они не чувствовали бы потребности проникновения в такие воз­вышенные области. Эти спекуляции, по-моему, следует назвать сверхверованиями, т. е. надстройками, созданными разумом на фун­даменте, который был ранее заложен чувством.

Но установив, что фундамент религиозной философии заложен чувством, мы должны признать, что философия обрабатывает бо­лее высоким способом материал, доставленный им. Чувство огра­ничено и слепо; оно не способно дать себе отчета в себе самом. Оно успокаивается на том, что его достижения таинственны и зага­дочны, отказывается оправдывать их рационально и нередко охот­но предоставляет им быть противоречивыми и нелепыми. Филосо­фия относится к этим вопросам совершенно иначе. Она стремится отвоевать у тайны и противоречивости всякий клочок знания, которого она касается. Высочайший идеал свой разум всегда видел в освобождении своего царства от темных и неустойчивых личных убеждений и в достижении объективной истины, обязательной для всякого мыслящего человека. Освобождение религии от ее нецелесо­образного и нерационального индивидуального характера, придание начертанным ею путям к спасению общего значения и признания — такова вечная задача разума.

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. — М., 1993. — С. 335-336.