Ильин И.А. - Собрание сочинений в 10 т. - 1993-1999 / Ильин И.А. - Собрание сочинений в 10 т. - Т. 7. - 1998

И. Л. ИЛЬИН

ческой душе забил глубокий и чистый родник любви, столь нужный и благоприятный для обновления всех ее деяний, целей и сил.

Вся жизнь стала видеться и восприниматься из нового центра, в новом, едином луче света; и этот центр образовывался вследствие личностного реального единения Бога и человека, и все жизненные обстояния и отношения должны были проникнуться, освятиться и поддерживаться новоявленной богочеловеческой волею. В результате образовалась новая почва, на которой смогло расцвести христианское правосознание. Полнота Божественной любви и прислушивание к Божьему голосу связывали человеческую волю, побуждая ее следовать высшей, объективной цели; человек научался подчинять материальное духовному, а личностное — как начало тщеславия, корыстолюбия и гордыни — ставить ниже надличностного — как принципа достоинства, ценности и совершенства. Тем самым правосознание увязывалось со своими основополагающими аксиомами — духовным достоинством, самообладанием (автономией) и идеей социальной целостности. Всюду, где расцветала полнота любви, она творила дух совестливой доброжелательности, выравнивающей справедливости и самоотверженной щедрости. И поборов в себе склонность к отрицанию социального устройства мира, придя к осознанию и утверждению своей правовой субъективности, верующий христианин наполнил свое гражданское и общественное самостояние духом самообуздания, скромности и самоотречения. Он уже впитал в себя бессознательную уверенность в необходимости подавлять или хотя бы укрощать собственное беспредметное тщеславие, жадность, враждебность, склонность к злобным нападкам. Его правосознание уже научилось клеймить эти противоправные наклонности как греховные; на этом пути человек и познал миротворческую функцию права. Христианство способствовало развитию в человеке духа миролюбия и братства, духа неформальной, не нивелирующей всех и вся живой справедливости. Оно

ю

О БОЛЬШЕВИЗМЕ И КОММУНИЗМЕ

как великое бремя ответственности. Давая человеку в руки объективный критерий совершенства, оно позволяло ему отличать хороших людей от дурных; указуя ему на высшую цель государственной власти, оно давало ему возможность понять, кто же есть вождь по предназначению своему. Христианство проповедовало любовь; любовь и доверие к согражданам, равным перед необходимостью подчиняться; любовь, доверие и уважение к вышестоящим. Таким образом оно пронизывало общественный строй духом лояльности и солидарности, духом органичного единения, сплачивающим, концентрирующим и облагораживающим национальные силы и политический гений народа.

Тем самым правосознание получало безраздельную, абсолютную поддержку и опору. Дело права и государства в известной мере освещалось религиозным светом христианства изнутри. Так что были времена, когда человек в своих политических деяниях обращал свой духовный взор к высокому и созерцал его в меру своих способностей; дела его приобретали благодаря этому религиозный смысл и значение, а государство благоволило религиозным устремлениям и возводило свое здание не на зыби песков и болот.

3

В общем процессе обособления духовной культуры от христианской церкви, от ее влияния и от духа христианского учения — в так называемом процессе секуляризации — обособлялось и правосознание; со времен Макиавелли оно окончательно самоутвердилось, стало строиться на светских основах и постепенно утрачивать свою прежнюю надежную поддержку и опору; оно забыло свою единую высшую цель, заглушило очевидные истины и позволило развеяться созидательному духу христианства. Правосознание стало светским, нехристианским и более того — иррелигиозным (irreligius); в результате измельчали его побуждения, утратилась его благородная направленность, разрушились его глубинные начала и, что вполне естественно, началось поклонение прямо противоположному духу.

I l

И. А. ИЛЬИН

Новое правосознание, став иррелигиозным, неизбежно принялось за устранение из правовой и политической жизни религиозного духа и религиозного содержания. Постепенно менялось принципиальное отношение человека к своему ближнему, и тем самым нарушалась прочная спаянность государственности с ритмом политической системы. Было перестроено все восприятие права и государства. Правосознание стало жертвой политического релятивизма, буржуазной беспринципности, духовного нигилизма и общественного порока. Этот дух жил, творил и подтачивал изнутри не совсем бессознательно и не только в темных народных массах. Сливаясь то с учением о слепом материализме, то с положениями сенсуалистского позитивизма, этот дух сумел выпестовать множество идеологов и апологетов — от Макиавелли до Маркса, чтобы к началу XX века методично и жестко приняться за дело и воплотиться в жизнь.

XIX век сделал немало разумного и истинного на ниве обоснования государства и права, но не сумел сдержать напор иррационального кризиса правосознания, процесс перерождения правового опыта; невиданный размах получили абстрактное право и разложение правосознания. Формула извращенного правосознания гласит:

государство есть относительно обусловленное равновесие человеческих атомов, которые чисто материалистически надо воспринимать и чисто количественно оценивать; эти атомы делятся по имущественному принципу на различные социальные классы и ведут между собой борьбу не на жизнь, а на смерть за земные блага. Все это множество призвано к тому, чтобы методом уничтожения хозяйственно и духовно самостоятельной личности добигЛься потребительского счастья, при котором будут искоренены всякое неравенство и различия.

Это самое что ни на есть новейшее правосознание по своей сути слепо, по форме преступно, по своей созидательной силе хило и бесплодно. На деле оно — лишь видимость правосознания, но считает себя просвещенным и предназначенным для руководствования. Будучи «просвещенным», оно уже не верит «старым сказкам» и «сантиментам». Оно верит в силу, в организованный напор, массу и количество; оно ценит захват, силу и лов-

12

О БОЛЬШЕВИЗМЕ И КОММУНИЗМЕ

кость; оно борется всеми средствами — агитацией, клеветой, подкупом, интригами и террором; оно стремится к пЬбеде на трибуне демагогии и в гражданской войне. Но не в этом главное: социальный распад, волнения и гражданская война всего лишь симптомы. Главное в том, что нынешнее правосознание и не видит ничего лучшего, и не хочет ничего лучшего; оно беззастенчиво заявляет, что сущность права и государства только в этом и состоит, оно пытается «научно» доказать и уже доказало, что правовые отношения есть не что иное, как отношения силы и власти; оно придает себе вид законченной теории, которая учит тому, что путь к счастью в страстно желаемом будущем лежит через духовный распад и разложение человеческой души.

Таково, вообще говоря, правосознание большевизма.

4 '

Кризис нынешнего правосознания прошел три этапа,

ивсе они пришлись на наше поколение; все причиннопреемственно взаимосвязаны, каждый последующий в своем содержании и развитии обусловлен предыдущим, впитал в себя все его ошибки и вывихи, доведя их до определенного уровня. Эти этапы составляют одну целостную картину — картину разрушения, к которому привел единый всеобщий недуг.

I.На первом этапе велась длительная подготовка к бурному развитию; то был долгий и сложный процесс, критическая вспышка которого приходится на конец XVIII века, а быстрое созревание — на XEX век. В XIX веке происходит, с одной стороны, упадок сил и сопротивляемости безрелигиозного духа; с другой — безмерно возрастает бремя задач, стоящих перед разрушенным и расшатанным правосознанием. Открытия естественных наук, расцвет промышленной техники, возможностей транспорта, возникновение и развитие промышленного капитала, прогресс в мировой торговле и на мировой бирже, стремление к сбыту, борьба за колониальные владения — все это привело к новой, усиленной, классовой

игосударственной дифференциации и предъявило к правосознанию, созидающему и охраняющему социальную жизнь, намного более сложные требования.

13

И.А. ИЛЬИН

Содной стороны, хозяйственные интересы совпадают

сгосударственными, в результате чего четко выраженную экономическую окраску приобретает конкуренция отдельных государств. Тем самым обостряется борьба государств, что требует от их граждан особой, государств венно акцентированной дисциплины и солидарности, что, в свою очередь, означает, что нынешний гражданин нуждается в особо сильном, духовно крепком правосознании. И в то же время нынешние государства пребывают в состоянии разделения и расщепления на атомы; почти все располагают обученным рабочим классом, который достаточно беден, чтобы стать духовно беспочвенным; достаточно зависим и неудовлетворен, чтобы впасть в озлобленность; достаточно многочисленен и просвещен, чтобы осознать свои собственные права и стать разрушительною силою. Можно ли ожидать от беспочвенного и озлобленного правосознания, что оно встанет выше классовой борьбы, проявив глубокую мудрость и патриотический героизм?

Сдругой стороны, хозяйственные интересы перерождаются в алчность, стремящуюся к наживе, сплетаются с борьбою классов и рас за влияние и власть в мире, принимая форму то явной, то тайной международной организации. Деление человечества по вертикали на отдельные, обособленные государства перекрывается и перечеркивается по горизонтали этими самыми организациями. Социальная дифференциация создает новые образования и новые комбинации; и эти новые общности и организации пытаются отчасти пренебречь вертикальным разделением, отчасти разрушить его до основания. Нынешний мир просто кишит людьми или действительно не имеющими Отечества, или пытающимися убедить себя, что не имеют его. Понятно, что деятельность подобных людей и подобных классов подрывает последнюю опору секуляризованного правосознания — патриотизм.

Беспомощным, не способным к творческому возрождению, бессильным в борьбе с надвигающимися соблазнами предстало беспочвенное правосознание XEX века перед лицом новой, усиленной социальной дифференциации, отрицающей и подрывающей основные прин-

14

О БОЛЬШЕВИЗМЕ И КОММУНИЗМЕ

ципы былой общности. Оно не сумело найти обратного пути к созерцанию своей высшей цели; оно утратило глубины своего истинного опыта и ударилось в юридический формализм. Оно привыкло воспринимать право как абстрактную форму, как логическую категорию, как внешнее жизнеустройство, как механизм внешних поступков, как организованную власть. Оно привыкло толковать право вне связи с внутренней мотивацией, с духовными побуждениями, своими собственными аксиомами, своим предназначением. Гораздо привычнее для нынешней культуры беспредметное и беспринципное обращение с правом. А это означает, что правосознание XIX века все заметнее утрачивало правильность своей структуры, подлинность своих намерений, что все сильнее пренебрегало оно великим вопросом о предметном содержании права. Даже лояльность становилась формальностью и «буква» превалировала над духом и целью; внешняя видимость правопорядка подменила собой подлинный, предметный правовой опьгг... Вот это несоответствие задач правосознания своим духовным силам и способностям давно стало предвозвестником надвигающейся катастрофы и способствовало ей.

5

II. Разразившаяся мировая война, которая в скрытых формах продолжается и теперь, стала воплощением этого беспочвенного, формалистического и ожесточенного общей конкуренцией правосознания; она стала венцом духовного разложения и наметила второй этап нынешнего кризиса.

Эта война, как всякая другая, открыто превратила вопрос права в вопрос власти, правовой спор — в насильственную борьбу, а ожесточившаяся конкуренция стремилась к полному уничтожению врага. Замена правового вопроса вопросом силы означает в правосознании уничтожение идеи праведного, справедливого, мирного примирения интересов, упразднение проблемы обоснования права и методов его аргументации, заглушение воли к уважительной, братской совместной жизни; что означает объявление несущественной разницы между добром и злом в области права. Превратить со-

15

И. А. ИЛЬИН

ревнование и правовой спор в насильственную борьбу за «быть или не быть» — значит уничтожить в правосознании идею взаимного признания, подавить склонности к взаимоуважению и доверию, объявить никчемными принципы верности условиям договора и гуманности; значит разнуздать в глубинах души зверя и отдать правосознание на поругание этому зверю.

Все это, конечно, имеет свои неизбежные следствия. Правосознание во время войны — прямыми приказами, общим состоянием дел и даже действиями из патриотических побуждений — было отделено от своих аксиоматических основ; его надежный главный источник — стремление к объективной правовой цели — был отвергнут как непригодный для борьбы и никчемный практически; истинная его санкция — опыт его собственной предметной правоты — была отринута как излишняя. Даже воля к справедливости и вера в право стали считаться пустыми предрассудками. Грани между допустимым и недопустимым были размьггы и утрачены. Война вызвала у беспочвенного правосознания страшнейшие соблазны: все так и кишело искусом и противоречиями, испытать и преодолеть которые было под силу лишь духовно крепкому, зрелому человеку: убийство человека — самое тяжкое и непоправимое из всех правонарушений — стало, например, долгом и геройством, а небрежность в одежде считалась недопустимой и наказуемой. Военная нажива считалась делом законным, а мародерство, кража и подкуп запрещались; военная конфискация была правомерной, а произвольный захват чужого имущества именовался разбоем и преступлением... Все это и подобное ему было направлено на то, чтобы притупить, подточить порушенное правосознание, особенно в охваченных и потрясенных войной народных массах; конечно, сказывалась продолжительность войны, ее чудовищная, невиданная прежде интенсивность, ее психологически потрясающие внешние формы, голод и отчасти собственная социалистическая, отчасти вражеская, все запутывающая, ставящая с ног на голову пропаганда...

Сотрясаемые конвульсиями торговой и промышленной конкуренции, стремящиеся к уничтожению, разло-

16

О БОЛЬШЕВИЗМЕ И КОММУНИЗМЕ

жению и расчленению друг друга, народы боролись не на жизнь, а на смерть; и каждый мало-помалу исчерпывал свой и без Toh) поколебленный патриотизм, свою и без того обескровленную волю к единению; и каждый в беспочвенной надежде на материальное обогащение обеспечивал свою духовную и физическую смерть. Любой народ лелеет мечту как-то обеспечить себя, упрочить, но почему-то делает все, чтобы подорвать фундамент своей политической безопасности — духовно сильное правосознание. И все по мере способностей и умения пропагандируют идею вседозволенности и делают это в мировом масштабе то в форме лжи и травли, то в форме голодной блокады, то в форме заражения друг друга чумой революционного брожения и ярости.

6

III. Революция стала воплощением правосознания, которое оторвалось от правовых аксиом, от верной волевой мотивации, от проблем обоснования и духовных санкций; которое оказалось уже не в состоянии отличать добро от зла, стало поклоняться насилию и захвату, упиваясь идеей вседозволенности. Это являло собой как бы третий этап кризиса; и выступил он под знаком большевизма.

Какой бы ни была история возникновения этого понятия, большевизм как вполне зрелая психическая формация был и остается общепризнанным духовным стержнем нынешней революции. Это необузданный радикализм; максимализм политических и социальных амбиций; желание иметь все и сразу — все, что может принести хоть какую-то политическую или социальную власть, и все это без малейшего внимания к разнородным духовным ценностям. Собственно большевизм никоим образом не равнозначен коммунизму. Большевизм — это не система: он никогда ею не был и не будет; это не теория и не концепция; это состояние души, настроение, импульс, порыв, возможно, и «состояние правосознания». Этой политической болезни могут поддаться различные группы, сословия и классы; так, например, возможен большевизм правый, расовый и т. д. Как психическое явление большевизм, можно сказать, есть (зависть, ненависть, алчность, не-

17

И. А. ИЛЬИН

терпимость, прямолинейность, наглость; все это, конечно, произросло на почве духовной черствости и политического вырождения. Большевик — это не обязательно коммунист; большевистски настроенный человек может даже самым враждебным образом противиться всякому социализму и коммунизму (например, большевизм революционных крестьян-бедняков). Коммунизм, в отличие от большевизма, есть система, выдуманная теория, доктрина. Коммунизм не туп, он ясен; это не просто настроение, это — воля; у него есть план, он хорошо знает, чего хочет, и вовсе не скрывает своих целей. Какой бы ни была духовная и практическая оценка коммунизма, это все-таки (хотя и противоестественная, уродливая, фактически бесперспективная) честная утопия осчастливливания людей, стремящаяся полностью исключить из жизни два изначальных принципа человеческого существования: principium individuationis и principium inaequalitatis2 и заставить жизнь опуститься на самый низкий, самый примитивный уровень материального, уровень физического труда, всего доступного и низменного.

Дух нынешней революции состоит лишь в том, что известные организации пытаются поставить на большевистское правосознание духовно заблудших и уставших от войны масс печать коммунизма. Попытка, с какой стороны ни посмотри, совершенно безнадежная; ибо никогда не устранить из человеческой жизни эти вечные принципы (индивидуальности и неравенства), которые уже сами по себе являют действенный противовес всем материалистически-нивелирующим попыткам. Но о преодолении этого затруднения заботится третий элемент нынешней революции — интернационалисты (они же коммунисты). Было бы крайне наивным отождествлять их цели с честной утопией осчастливливания человечества. Конечно же, и среди коммунистов есть наивные, честные, недалекие люди, которые восхищаются противоестественностью и уродливостью этой утопии и искренно верят в счастье упрощенчества, количественного равенства и всеобщего унижения; но это никоим образом не вожди. Замысел, цель и судьба коммунизма не тождественны замыслу, цели и

18

О БОЛЬШЕВИЗМЕ И КОММУНИЗМЕ

судьбе интернационалистов. Интернационалист не ищет счастья для других, для «народов», для человечества; он стремится к завоеванию мира, к мировой власти и богатствам мира для себя, при этом никакого коммунизма для себя он не желает и отлично умеет избегать идиотизма этой утопии. И тем не менее судьба интернационалистов неотделима от судьбы коммунизма: коммунизм может пасть и считаться невозможным; вот тут-то и принимается интернационалист за свою подстрекательскую и подрывную работу, стараясь попрочнее утвердиться. Интернационалистам важно создание новой несвергаемой элиты, которая сама должна пробиться в верхи через общее брожение, распад, гибель и казни, свергая прежнюю верхушку, соблазняя массы призраком всеобщего равенства и строя на основе всеобщей бедности новое неравенство в свою пользу; и это стало бы безбожной Kakistokratie3.

Все, что переживает и творит нынешнее революционное правосознание, есть не что иное, как зрелое проявление и следствие этих трех работающих сообща

факторов: большевизма масс, идеи коммунизма и широко разветвленной организации интернационалистов. Первый фактор обеспечивает поставку движущей силы как орудия, направляемого и используемого третьим фактором; второй фактор обеспечивает идейный щит и планку «приличия», вокруг которых могут объединиться и «сообща устремиться» разные представители социализма, эгалитаризма, радикализма и т. п.; третий фактор есть направляющая воля, которая позволяет массам вознести себя вместе с коммунистическим щитом идей и только одна точно знает, чего она на самом деле хочет.

Появляющееся отсюда в определенной мере единое правосознание, опуская бесконечное множество вариаций и деталей, можно определить как большевистское правосознание.

7

Возникновение и созревание нынешнего революционного, или большевистского, правосознания говорит о том, что кризис, вероятно, дошел до предела, по крайней мере в духовно-внутреннем смысле. Нынешняя ре-

19