Глава 16. Георгий Федотов

Георгий Петрович Федотов (1886-1951) родился в семье дворянина-чиновника в г. Саратове. С 11 лет остался без отца, от которого унаследовал трудолюбие и готовность строить жизнь и действовать среди лишений и невзгод. Высшее образование начал получать в Технологическом институте Петербурга; втянувшись в нелегальную работу в РСДРП, попал в тюрьму, был выслан за границу, чем и воспользовался, чтобы заняться историей в Берлине и в Йене (с 1906 г.). Это помогло ему трезво рассмотреть волновавшие его социальные вопросы в широкой и многоплановой исторической перспективе. Федотов отошел от социал-демократии, навсегда сохранив боль сердца о социальной справедливости. С 1908 г. он студент историко-филологического факультета Петербургского университета, учился у выдающихся медиевистов из круга проф. И. М. Гревса. Они ввели его в непростую и насыщенную разными влияниями религиозную атмосферу европейских Средних веков. Вошел он также в яркую культуру «серебряного века» и «неозападничества» начала ХХ в.

В 1910 г. он вновь покинул Петербург и направился в Италию. Одно время в Риге готовил кандидатское сочинение, а с 1914 г. стал приват-доцентом медиевистики в университете Петербурга. Революцию пережил как падение великой России. Но это падение, верил он, — не навеки, оно «только гримаса, на мгновение исказившая прекрасное лицо, если будущее сомкнется с прошлым в живую цепь» (8, с. 5). С 1919 г. он сотрудник Публичной библиотеки, где познакомился с А. В. Карташевым и философом А. А. Мейером, который многое сделал для обращения Федотова в Православие. Благодаря Мейеру он открыл Христа и Евангелие, приобщился к молитве и вошел в небольшое неполитическое братство «Христос и Свобода», имевшее околоцерковный полуэкуменический характер и занимавшееся религиозной философией и культурой. Постепенно научные интересы Федотова переключаются на изучение исторических путей и духовных судеб России.

В 1920-1922 гг. Федотов работал в Саратовском университете на кафедре истории средних веков. Там был поставлен перед вопросом: идти на компромисс с коммунистическими властями или же отказаться от участия в их мероприятиях. Выбрав второе, он сохранил чистую совесть, но оказался не в ладах не только с коммунистами, но и со многими коллегами-преподавателями, которые предпочли конформизм и пособничество. Федотов оставил университет, возвратился в Петербург, некоторое время переводил, писал и публиковался. По рекомендации покидавшего Россию С. С. Безобразова, впоследствии еп. Кассиана, Федотов воцерковился у прот. Тимофея Налимова, духовника священномученика митр. Вениамина. Крестились некоторые другие члены кружка Мейера, духовное общение в кружке углубилось.

Свое воцерковление Федотов, однако, не связывал с надеждами, что Церковь сможет объединить все духовно здоровые силы нации для спасения России. В Церкви главное — святость, а от России вчерашнего для Церковь, как он поспешно решил, «аскетически и мученически отреклась». Федотов ошибочно приписал Церкви свой личный выбор. Не обидно ли за Россию вчерашнего дня? Возможно ли такое отречение для Церкви? — возражал Ф. А. Степун, видя, что Федотов полностью не преодолел тогда былой революционный пафос. А говорить следует о другом: «Ну, как можно было предположить, что те же силы, которые, будучи у власти, проиграли Россию большевикам, сумеют отвоевать ее у большевиков?» (13, с. 748).

Ситуация в стране становилась все хуже, Федотов был не способен идти ни на какие компромиссы с безбожным режимом, даже символические. В 1925 г. он покинул Россию, предвидя, что в СССР его ждет творческая, а может быть и физическая смерть. Пригласил его французский историк Фердинанд Лот. Через 4 года был арестован и получил смертный приговор, замененный 10 годами Соловков, его друг А. А. Мейер. Были арестованы и другие члены его кружка. Мейер умер от рака в 1939 г., отдав жизнь за правду своего выбора. Он выразил свой выбор словами: «Торчи, где воткнут» (1, c. 458). Объясняя свой шаг, Федотов писал, что совершил его во имя такой же правды — «правды изгнанничества» за отказ участвовать в общем неправедном деле антихристианского строительства, в «соборности общего греха». Путь Мейера — мученический путь внутренней эмиграции, а путь Федотова — трагический путь внешней эмиграции.

За рубеж Федотов приехал зрелым мыслителем с ясными, хотя и не для всех приемлемыми, христианскими взглядами по вопросам истории и современности. В Сорбонне вакантного места для него не нашлось. С 1926 по 1940 гг. состоял доцентом и профессором Свято-Сергиевского Богословского Института в Париже, где преподавал православную агиологию и историю западных исповеданий. Для раскрытия русской духовной жизни пригодились навыки критической научной работы, полученные в Петербургской школе.

Федотов писал также публицистические статьи для разных эмигрантских журналов, в которых его своим не считали, — это «Версты» и «Отечественные записки». Тематика охватывала широкий круг вопросов православия, католичества, культуры и истории. Помещал свои работы он также в «Пути». Нередко цитируют его слова «демократия — это демонократия», но реже и неохотнее вспоминают, что сталинский режим он назвал «сатанократией». В статье «Сталинократия» (1936) он указал, что в СССР правят уже не большевики ленинской команды — «не они, а он», он и покончил с большевизмом. «Сталин возглавляет дьявольскую энергию фантастического и фанатического меньшинства, овладевшего силами великого народа» (2, т. 1, с. 229). Народ обязан духовно отстоять себя, иначе его удел после коммунистов — превратиться в колонию, в этнографический материал для новых властителей.

В известной статье «Трагедия интеллигенции» (1926) Федотов дал такую характеристику леворадикального интеллигентского движения: «Русская интеллигенция есть группа, движение и традиция, объединяемые идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей» (8, с. 79). Придерживаться марксистских или атеистических взглядов, подчеркивал Федотов, не обязательно для интеллигента, можно быть полурелигиозным последователем Л. Толстого, Д. Мережковского и пр. Ф. Степун возражал, что не было полной беспочвенности, потому что петровы реформы создали то русло западнической преемственности, в котором интеллигенция и сформировалась. Лучше говорить о неспособности леворадикальной интеллигенции к активной созидательной социальной работе, тем более, что и сам Федотов писал: «Деловитость и интеллигентность несовместимы» (8, с. 117).

Трагична судьба русской интеллигенции. Она с презрением отнеслась к Церкви и к духовной неразвитости народа, осталась вдали от замысла Божия о России и ничего не смогла дать духовно жаждущему и столько раз уже обманутому народу. Вместо того, чтобы быть «национальным разумом», интеллигенция импортировала чуждые идеи, будучи неспособной к практическому делу. Федотов опытно знал опасность этого духовного состояния и определил путь его преодоления, путь созидания новой церковной интеллигенции, что стало особенно важным, когда оказалось, что народ к 1917 г. (и тем более после него) был оторван от своей исторической духовной почвы.

В Париже вышли в свет его книги: «Св. Филипп, Митрополит Московский» (1928), «Святые древней Руси» (1931), «И есть, и будет: Размышления о России и революции» (1932), «Социальное значение христианства» (1933), «Стихи духовные: Русская народная вера по духовным стихам» (1935). Он намеревался писать книгу «Церковь мучеников» по материалам первых трех веков христианства, но замысел, вероятно, не был осуществлен.

Федотов поначалу участвовал в Русском христианском студенческом движении и в экуменических встречах с англиканами, но постепенно отошел от того и другого. Вместе с Матерью Марией (Е. Ю. Кузьминой-Караваевой) и И. Фондаминским создал объединение «Православное дело» с одноименным журналом, а со Степуном и Фондаминским — журнал «Новый град», посвятив его проблемам христианской культуры и будущей России. ХХ в. эсхатологичен, считал он, но эсхатология не отменяет культурных задач христианства в мире. «Живи так, — писал тогда Федотов, — как если бы ты должен был умереть сегодня, и одновременно так, как если бы ты был бессмертен; работай так, как будто история никогда не кончится, и в то же время так, как если бы она кончилась сегодня» (2, т. 1, с. 19).

Работать в русской эмигрантской среде становилось труднее из-за новых политических страстей и расколов, вызванных быстрым подъемом фашизма. В крайне правых кругах русской эмиграции появились наивные мечты, что Гитлер сокрушит коммунистический режим в Советском Союзе и восстановит монархию. Кое-где совершали молебны о победе немецкого оружия. Некоторые из белых офицеров направились в Испанию воевать на стороне Франко. Федотов как антифашист взял сторону испанских республиканцев. Наверное, дали о себе знать былые увлечения социализмом. Не случайно Ф. Степун считал Федотова «типичным русским интеллигентом-радикалом марксистского толка, поселившимся в келье старца» и сочетавшим «православие с революционностью», что и отличало его от о. Сергия Булгакова, С. Франка и др. (13, с. 749).

Высказавшись против диктатора Франко, Федотов в одной своей статье 1936 г. отдал предпочтение «Пассионарии» Долорес Ибаррури. Эта дама зверствовала тогда в Испании и митинговала во Франции. Никаких идеализаций ее деятельности у Федотова не было, но о диктаторе он высказался резче, чем о ней. Дело «Пассионарии» обречено, писал Федотов, но «быть с побежденными — это завет русской интеллигенции. Каковы бы ни были зверства испанских революционеров, последнее слово будет принадлежать контр-революции. И если сейчас зверства обеих сторон как будто уравновешивают друг друга, победа генерала Франко резко наклоняет чашу весов. Мадрид потонет в крови, и эта кровь, как было с Парижской Коммуной, смоет все преступления побежденных» (3, c. 60).

«Пассионария» и Франко творили кровавые преступления по разные стороны баррикад. Разница между ними была существенной: черное дело «Пассионарии» — прямое следствие ее безбожия, а Франко, заявляя, что он — католик, творил такое же черное дело, но от имени Креста и Церкви. Второе — хуже первого. Если бы Федотов высказался так, реакция на его выступление могла бы быть спокойнее, но он, не без полемического вызова, отдал предпочтение этой даме. Этим он настроил против себя не только многих из корпорации преподавателей Института, но и митр. Евлогия (Георгиевского) и поставил под вопрос свое дальнейшее служение в Институте.

Действительно ли кровь левых преступников смоет все их грехи? И нужно ли в данной ситуации следовать указанному «завету русской интеллигенции» — «ордена», который, по его же оценке, отличался «идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей»? Левые яростно гнали христиан в Испании — это нельзя сбрасывать со счетов. Позиция Федотова возмутила многих. Митр. Евлогий потребовал от него воздерживаться от подобных публичных заявлений. Н. Бердяев, напротив, защищал его в резкой обвинительной статье «Существует ли в православии свобода мысли и совести». (Относящиеся к этому материалы см.: 4). Федотов подал прошение об отставке, но никто в Институте не спешил брать на себя окончательное решение и дело затянулось. Забеспокоились и студенты, они просили Федотова не уходить.

Тем временем началась война, она отодвинула эту историю в сторону. Агрессивно-правые круги эмиграции, враждебные к Федотову, вынуждены были умолкнуть. Некоторое время он продолжал преподавать. В 1941 г. покинул оккупированный Париж и эмигрировал в Нью-Йорк. С трудом добравшись, начал работу в Йейлском университете, а пару лет спустя преподавал историю в Свято-Владимирской православной семинарии в Нью-Йорке. Американскую культурную и религиозную среду не воспринял как близкую и друзей не обрел, но отношения с преподавателями семинарии были лучше, чем в Париже. Здесь он писал свою последнюю крупную работу «Русская религиозность» в 2‑х тт., оставшуюся незавершенной («The Russian Religious Mind». Cambr., Mass.: Harvard Univ. Press, 1948 & 1966; русский текст — 12). И еще один объемистый труд: «The Treasury of Russian Spirituality» (N.Y.: Sheed & Ward, 1948) — «Сокровищница русской духовности». С 1948 г. началась серьезная болезнь сердца. Скончался Федотов в г. Бэкон (Нью Джерси) 1 сентября 1951 г.

«Ваши писания я считаю событием в истории русской мысли; они дают оправдание самому бытию эмиграции» (5, с. 100), — так оценил его творчество С. Франк в 1949 г.