13.3. Бог и личность

Персонализм означает признание высшей ценности личности, которую Бердяев рассматривал в непреложной соотнесенности с Богом. Человек есть «микрокосм и микротеос», он сотворен по образу и подобию Божию, он не автономен, а всегда соотнесен с Богом. Человек описан у Бердяев как целостное существо, не принадлежащее природе, его внутренняя жизнь не вместима в общественную жизнь. Человек как субъект есть акт, есть усилие. В нем раскрывается идущая изнутри творческая активность. Если человек — это образ и подобие Божие и если Бог — Творец, то и человек творец. Узнается соловьевская теургия как творческое преображение жизни христианами, но Бердяев ее усиливает: быть личностью, значит, непременно быть творцом, иначе человек не состоится, не исполнит замысла Божия о себе.

Бердяев был очень чуток к тайне личности и решительно настаивал, что библейские слова «образ и подобие Божие» означают именно личность. Человек — это личность и природа. Его природа — это его индивидуальное телесно-душевно-духовное единство. Как индивид человек принадлежит природе и обществу, он подвержен действию законов этого мира. Будучи личностью, человек свободен и активен, он обращен к Богу и входит в глубокое экзистенциальное общение с Ним. Личность — это «категория духа», это огромный «внемирный мир». Не человек — часть природы, а наоборот — весь мир является как бы частью человека: «Все в мире со мной произошло» (10, с. 24). Личность раскрывается в соотнесенности и общении с другими личностями, с миром и с Богом. Личности нет, если нет Бытия, выше нее стоящего.

Человек, ориентируясь на Бога, должен преодолеть ограничения своей природы, преодолеть свою внутреннюю раздвоенность и страстность, свои постоянные метания между любовью и ненавистью, правдой и ложью, добром и злом, преодолеть свою замкнутость на себя. Быть личностью — значит установить полнокровное общение с Богом и другими личностями, в котором преодолевается одиночество личности. Личность «творится Богом и самотворится и она есть Божья идея о всяком человеке» («Путь», 1936. № 50. С. 13). Личность постоянно борется за то, чтобы быть личностью — вопреки всем силам деперсонализации. Этой борьбе нет конца, поэтому личность никогда не достигает совершенства, завершенности, она всегда осознает себя не достигшей соответствия себя высшему замыслу.

Пути личности в мире трагичны. От нее постоянно требуют отказа от себя и от своего призвания, уступок давящим силам мира сего, отказа от свободы. Она часто вынуждена приносить в жертву то, что ей свято и дорого, чем она могла бы и хотела располагать. Но приносить себя в жертву она не вправе, т.к. это означало бы отказаться от Божьей идеи о человеке. «Личность есть боль. Героическая борьба за реализацию личности болезненна. Можно избежать боли, отказавшись от личности. И человек слишком часто это делает. Быть личностью, быть свободным есть не легкость, а трудность, бремя, которое человек должен нести. От человека сплошь и рядом требуют отказа от личности, отказа от свободы и за это сулят ему облегчение его жизни. От него требуют, чтобы он подчинился детерминации общества и природы. С этим связан трагизм жизни» (с. 14).

В свете сказанного понятна общая формулировка: «Личность есть целостное духовно-душевно-телесное существо, в котором душа и тело подчинены духу, одухотворены и этим соединены с высшим, сверхличным и сверхчеловеческим бытием. Такова внутренняя иерархичность человеческого существа. Нарушение или опрокидывание этой иерархичности есть нарушение целостной личности, в конце концов, разрушение ее» (с. 19).

Эта формулировка дает понять, что Бердяев ассоциировал личностность прежде всего с духовностью. Духовность человека, однако, относится к его природе, а личность сверхприродна, если она образ Божий, как об этом постоянно писал сам Бердяев. Можно упрекнуть его за спиритуализацию понимания личности и за то, что понимание личности не доведено им до полной ясности. С одной стороны, есть несводимость личности к природе человека, но, с другой, есть и соотнесенность с ней. Нужно, следовательно, иначе решить вопрос о сочетании несводимости и соотнесенности. Сравним сказанное с тем, что архим. Софроний (Сахаров) понимал личность в свете слов ап. Петра «сокровенный сердца человек» (1 Петр. 3:4), а митр. Иоанн (Зизиулас) считал личностность «всеобъемлющим выражением природы человека».

Бердяев писал не так много о том, что есть «соборное» отношение или отношение «мы», понимая его как специфически личностное отношение, а не как погружение в родовое сознание, в теплоту коллектива. Одиночество личности в мире в каком-то смысле неизбывно. Соборность он трактовал как «экзистенциальное “мы”», как духовное сообщество, духовную солидарность, которые могут скрыто существовать в глубине обычного общества. О Бердяеве иногда говорили: «Он никогда не мог сказать о христианстве — “мы”. Здесь сыграл роль его индивидуализм» (о. Александр Мень). Бердяев дал более чем достаточно поводов для такой оценки. И все же процитируем слова, позволяющие говорить о влиянии Хомякова: «Общение, соборность есть общество духовное, которое скрыто за внешним, объективированным обществом. В общении “я” с “ты” в “мы” неприметно приходит Царство Божье. Оно не тождественно с церковью в историческом, социальном смысле слова» (с. 22).

Всего этого достичь нелегко. В нас самих таится тот враг, который препятствует раскрытию в нас личности. Это эгоцентризм. Но есть враги и вне нас — те внешние бесчеловечные силы, которые стремятся нас поработить. Быть личностью — значит непрестанно бороться со всеми наглыми требованиями перестать быть личностью. Значит постоянно получать удары и испытывать боль, постоянно жить под знаком риска. И вот в творческом акте становления личности в себе человек перестает быть подвластным внешним силам и перестает быть поглощенным собой и терзать себя.

Понимая, что такая трактовка личности близка к экзистенциалистскому самоутверждению человека, раненого чуждым миром, Бердяев довольно часто оговаривает, что личность творится Богом, что она есть «Божья идея» о всяком человеке, но при этом она же и «самотворится». Он старается выдержать что-то вроде «богочеловеческого баланса» между тем, что Бог творит личность по Своему замыслу, и тем, что личность сама себя творит, но нередко основной пафос вкладывается именно в последнее. «Личность есть абсолютный экзистенциальный центр» (10, с. 15-16), «она гражданин Царства Божьего» (с. 22), — писал он, рискуя получить упреки в непомерном превознесении личности. «Богочеловечество готово превратиться в человекобожество» (3, с. 413), — заметил однажды Л. Шестов. Тем не менее Бердяев глубоко прав в том, что никто не вправе отказаться быть личностью и осуществлять «Божью идею» о самом себе.

Нередко формальное исповедание веры и принадлежность к Православию не освобождают от одиночества, но даже делают его еще более жгучим и мучительным, особенно когда нет подлинной любви, а есть лишь условность благочестивых жестов и речей. В своем же приходе можно оказаться намного более одиноким, чем с людьми других убеждений и верований. Ответ на эту проблему нужно искать, очевидно, в определении разумного равновесия уединенности человека в его личном предстоянии перед Богом и его принадлежностью общине, которая служит тоже Богу. Это вопрос духовно-практический. Бердяев давал ответ только в общем виде, как философ-теоретик: «Тайна христианства есть, конечно, тайна преодоления одиночества “я”, преодоления в Христе-Богочеловеке и в Богочеловечестве, в теле Христовом» (7, с. 282).

Полного и ясного решения проблемы одиночества личности, однако, не видно. Бердяев крайне резко противопоставил личность родовому сознанию и всем видам социальности. В действительности есть взаимозависимость личностей в сообществах, их ориентация друг на друга, сеть отношений. О соборности сказано явно мало: мешает постоянно декларируемая абсолютизация личности. Лучше описано у Бердяева то, в чем выражается духовное пробуждение человека как личности: в чувстве трагизма бытия, в готовности к жертвенному исходу, в трагизме борьбы, в понимании того, что личность не вправе покидать поле борьбы, ибо в борьбе за высшую правду действует сам Бог, готовый к риску, страданиям и жертве. Трагизм жизни личности в сообществах, впрочем, нередко выражен непомерно резко. Разумеется, существует драматизм отношений личности и общества, но он всегда переходит в неизбывный трагизм, с полной неразрешимостью ситуации и тупиковостью отношений. Многое зависит от реальной практики отношений в том или ином сообществе.

Типично экзистенциалистский опыт одиночества, заброшенности, боли, угрозы небытия наложил свою печать на трактовку Бердяевым отношений личности и общества, личности и Церкви. Преодолела ли его вера этот давящий опыт, просветила ли экзистенцию? Пожалуй, нет, хотя Христос изгоняет всякий страх и всякую тревогу. Сторонники Всеединства поэтому игнорировали данный круг идей, по-прежнему противопоставляя ему мистику единства всего сущего и жажду укорениться в изначальной первооснове. Бердяев возражал на это, говоря, что это несбыточно. Ему фактически отвечали: нет, попробуем еще раз.

Нужно признать, что в сравнении со сторонниками Всеединства, Бердяев был более чутким к тайне искупления, тайне Голгофы. Он писал, что каждый человек должен в своей душе пройти через Голгофу, через распятие, через жертву. Христос в каждом из нас рождается, проходит крестный путь в глубинах духа, страдает, умирает, воскресает. Этот опыт он назвал «эзотерическим христианством», или христианством духовным, т. е. христианством для немногих, для некоей элиты. Его приверженец, утверждал он, никогда не принесет личность в жертву никаким безличным силам (за этим заявлением стоит Кант), но во имя спасения личности согласится принести в жертву свою жизнь.

Бердяев здесь во многом прав. Персонализм как таковой прав, когда утверждает, что Бог ждет от каждого человека личной верности и преданности, надежности отношений. Прежде всего, Бог обращается к человеку как к личности, но и непременно как члену религиозной общины. Бог ведет лично с каждым особую работу, чтобы его спасти, обрести в нем надежного служителя и, более того, друга. Но осуществимо ли все это вне Церкви? Бердяев, абсолютизируя свою правоту, ставит ее под вопрос и усугубляет сомнения читателя своей напористой и подчеркнуто нецерковной манерой изложения своих идей, которая не дает возможности их принять. Он просто предъявляет читателю «абсолютный нравственный императив»: непременно стань свободной и творческой личностью, иначе погибнешь.

Бердяев оставляет неясным, от имени какой инстанции это требование предъявляется. О. Георгий Флоровский писал, что подлинной творческой свободы личности нет без смирения и самоотречения, иначе дух будет оставаться скованным: «Творческая свобода невозможна без этого изначального самоотречения. Таков закон духовной жизни: зерно не оживет, если не умрет. Через самоотречение преодолеваются личные ограничения и пристрастия в совершенном подчинении Истине» (27, с. 647).