15.5. Монархия и правопорядок

Философии права посвящено несколько работ. «Общее учение о государстве и праве» (1915) рассматривает общество не только как объединение ради выживания и совместной деятельности, но и как духовную полноту жизни. Затем «О сущности правосознания» — ее целью стало обращение к недугам бездуховного современного правосознания и поиск путей их исцеления через духовно воспитанную волю. Она опубликована после его кончины в 1956 г. Еще одна незаконченная работа — «О монархии и республике». Над этой книгой автор работал около 46 лет.

Работа «О сущности правосознания» полемизирует с секулярным пониманием права как, с одной стороны, общественной гарантии для индивидуалистической самореализации граждан, а с другой, как устойчивой привычки по долгу и совести соблюдать предписания законной власти, если ее требования не выходят за рамки ее полномочий. Ильин писал в ответ, что это ничего не говорит о духовной силе права и приучает граждан уважать право ровно настолько, насколько оно связано с реальной силой принуждения государства, т.е. убеждает в том, что «право есть не что иное, как организованная сила» (1, т. 4, с. 186).

Разумеется, каждого человека закон должен приучить к тому, чтобы ограничивать свое поведение согласно необходимым объективным нормам, и для этого нужен авторитет власти в обществе. Но это еще не все. Дух является корнем права, или: христианская духовность является подлинным источником правосознания. Без подлинной духовности мы получаем какое-то ущербное правосознание, которое пресекает корень и источник своей собственной жизни. Но в духовной жизни важна, прежде всего, воля человека, поэтому зрелое правосознание означает достижение активного волевого состояния души, стремящейся к достижению цели права — общего блага.

Отсюда следует, в частности, что не все правонарушения означают виновность нарушителя. Оценка его действий как наказуемых или ненаказуемых по закону должна принимать во внимание степень развитости его правосознания. «Согласно этому, правонарушитель будет виновен в том случае, если он нарушил норму положительного права по недостаточной воле к цели права и к праву как необходимому средству, и будет невиновен в том случае, если верный правопорядок был его целью и его мотивом» (1, т. 4, с. 222). Предложение интересное, но озадачивает в том плане, что, например, судья должен будет брать на себя некие духовнические полномочия, чтобы разбирать, в каком состоянии находится воля подсудимого.

В чем должно укореняться правосознание? В его духовной воле, в ясном понимании достоинства человека как гражданина, как личности, в его способности обязывать себя и управлять собой в поведении и в его готовности уважать других людей как способных поступать столь же разумно и ответственно. «Нормальное правосознание есть воля к праву, проистекающая из воли к духу» (1, т. 4, с. 237). А воля к духу — зрелый итог личной и общественной нравственной культуры.

Люди, прежде всего, существа духовные, это личности, поэтому они — субъекты права. Власть должна уважать духовное достоинство человека и доверять гражданам. Государство — не только политический союз, но и духовно-нравственное единство граждан, его роль в обществе — служебная, оно призвано ограждать духовную жизнь своих граждан. Соответственно, и граждане должны уважать друг друга, уважать власть и доверять ей. Если каждый человек является духовно достойным существом, он в какой-то мере является существом автономным, но эта автономность — не абсолютна.

Автономия (греч. «самозаконие») — выражение зрелости духовной, социальной, эмоциональной, интеллектуальной, нравственной. Автономный человек — ответственный, с чувством гражданственности, он в состоянии осмысливать свою личную и социально-государственную ситуацию, принимать решения и нести ответственность за все последствия решений, а также уважать автономию других граждан. Это духовная зрелость, не исключающая, а предполагающая «братское настроение душ» (1, т. 4, с. 276).

Ильин писал, что личность, внутренне придавленная, не способна самостоятельно мыслить, решать, действовать, самостоятельно устраивать свою жизнь. Духовно подавленный человек не будет хорошим семьянином, гражданином, воспитателем. Он внутренне не свободен. Но он должен утверждать свое достоинство, ради которого стоит жить и умирать.

Согласно Ильину, свобода — прежде всего духовная категория. Когда на Западе требуют социальных свобод, обычно об этом не вспоминают, а требуют свободы инициативы, свободы слова, других свобод. Социальные свободы вторичны по отношению к свободе духовно зрелой личности. Люди должны «вырастить» свою свободу из правильной поставленной религиозной жизни, поэтому работа «О сущности правосознания» в чем-то созвучна «Аксиомам религиозного опыта». Зрелый социальный опыт означает понимание, ответственность, стремление к совершенству, чуткость к действию Духа и Слова Божия в Церкви, чувство ранга. «Право есть прежде всего право человека быть независимым духом, право бытия и право свободы, право самостоятельно обращаться к Богу, искать, находить, исповедовать и осуществлять узренное и предпочтенное совершенство» (1, т. 4, с. 232).

Истинная свобода создается религиозным усилием человека, религиозной работой над собой и в Церкви. Когда чувство достоинства и свободы достигнуто, тогда мы можем иметь зрелые формы социальной жизни, тогда управление может переходить в самоуправление, централизованное монархическое правление будет сочетаться с разветвленным самоуправлением на местах, в котором будет высокая степень солидарности участников.

Духовно зрелый человек, в котором воспитано гражданское достоинство, воспитана автономия, не нуждается в принуждении, он свободно по совести следует законам. Гражданин — не раб. Раб либо раболепствует, либо бунтует, а гражданин всегда имеет в себе государственное мышление, чувство социальной иерархии, чувство законности власти, чувство правопорядка. Он может быть никак не связан со структурами власти, но в нем есть достоинство и сознание гражданина.

Ильин настаивал, что нужно с детства воспитывать чувство гражданственности, правопорядка, правосознания. Главное здесь — внутренний склад души, внутренняя способность руководить своим поведением без болезненно-отчужденного отношения к власти. Гражданская зрелость означает, что мы должны повиноваться власти с пониманием, по совести и по долгу. Если этого нет, тогда демократия превращается в худший из всех возможных режимов. Государственная власть, считал Ильин, должна воспитывать в народе чувство духовной зрелости, автономии и правосознания. И сама должна обладать таким чувством, поэтому государство должно уважать своих граждан, иначе оно не может и не вправе рассчитывать на уважение самих граждан. В конечном счете, власть должна иметь религиозную санкцию, или помазание на исполнение монаршей роли.

Так же и в отношении к армии. Ильин писал, что армия тоже нуждается в личности, имеющей зрелое правосознание, развитое чувство долга, дисциплины, ответственности. Воин — это не покорный раб, не нравственно и интеллектуально слепой человек. Он ответственный человек, знающий, почему и за что он воюет, за что готов отдать свою жизнь. Если он этого не знает, он не настоящий воин. Настоящая армия означает, что в ней зрелые личности, а не те, кого нужно просто муштровать и кем командуют с помощью силы и страха.

Во всех этих рассуждениях Ильина не особенно четко прозвучала тема социальной справедливости, тема равенства перед законом всех участников правового государства, без чего правосознание и правопорядок могут потерять смысл. Монархия, в итоге, есть, во-первых, форма правового государства, но с настойчиво проводимой Ильиным поправкой, что право опирается на религиозно-нравственную основу. Эта поправка ведет, во-вторых, к признанию монархии как неправового (лучше сказать, сверхправового) института, в котором восполняется то, что неосуществимо чисто правовым путем.

Перейдем теперь к книге «О монархии и республике». Она посвящена нелегким задачам. Во-первых, обосновать, что вопрос о монархии — это не вопрос ее социальной целесообразности, удобства или пользы, ее прагматической предпочтительности в сравнении с другими формами общественной организации, а вопрос духовного выбора, верности, преданности, сердечного пафоса. Во-вторых, определить пути соединения правового сознания с монархией. Пора, как можно понять автора, лишить демократию монополии на правопорядок и показать, что монархия может соединиться с серьезным, глубоким, развитым, продуманным правосознанием. При этом меняется смысл самого слова «правопорядок». Для светских демократов он — юридический, для Ильина — религиозно-духовный и нравственный.

Для сравнения. К. Леонтьев признавал только самодержавную монархию без строго соблюдаемого правопорядка, о котором нет смысла говорить, когда моральное состояние народа — хуже некуда и лучшим не будет. Многие славянофилы, которых Леонтьев не любил, тоже отвергали либерализм, но дорожили самодержавием, прежде всего, как формой (сосудом), где хранится святыня веры и истины Христовой. Либералов, ратовавших за секулярный правопорядок, славянофилы не без оснований воспринимали как врагов самой святыни и истины, как разрушителей того сосуда, где она должна сохраняться. Правда, каноническое качество самого сосуда, а именно, синодальной системы, славянофилы оценивали весьма невысоко, предпочитая ему свое идеализированное понимание самодержавия московского периода как нравственно зрелой формы правления, настолько зрелой, что вопрос о правопорядке не ставился. Князья С. и Е. Трубецкие были далеки от подобных идеализаций. Все же славянофилы не искали тогда ничего, кроме самодержавия, которое охраняло бы Православие. Их умеренные оппоненты предпочитали конституционную монархию как более зрелую в правовом отношении форму монархии, не отказываясь от самого принципа монархического правления.

Митр. Антоний (Храповицкий) признал вместе со славянофилами этическое превосходство самодержавия над западным правопорядком, оставив при этом без рассмотрения вопрос, как реализовать это превосходство. О. Павел Флоренский обрушился на Хомяковское понимание монархии как народного выбора и заявил, что монарх — это дар с небес, а не общественный избранник. Народ признает его с благодарностью и послушанием в качестве дара, чему содействует и Церковь. Славянофилы, особенно ранние, в этом отношении были более сдержанными и больше думали не об особой харисме государя, а о духовно-нравственной солидарности царя и верующего народа. С. Франк отчасти приблизился к точке зрения о. Павла, когда описал «монократа» как человека с харисмой высшего порядка и как лидера аристократической элиты. Это же признал и о. Сергий Булгаков, когда говорил о благодати, даруемой царю как единственному в своем роде лицу: «Харисма царской власти всегда пребывает в сокровищнице Церкви» (6, с. 51). Неформальный («харисматический») авторитет «монократа» Франк сочетал, в отличие от Булгакова и славянофилов, с правопорядком, отнесенным им к обществу в его системно-организационном аспекте, а не к его внутренней жизни со своими («соборными») духовными основами.

Были возражения: нет особой «монаршей харисмы», но есть благословение Церкви, даваемое мирянину, специально избранному на служение в качестве царя, а благодать нужна ему, как и любому политику или общественному деятелю, для укрепления нравственной ответственности, твердости лидерской воли, практической мудрости, стратегического государственного мышления. Главное — чтобы монархия служила добру, но добру могут служить и верующие республиканцы. В сущности, последнее признавал как возможность и Ильин, но сердце его принадлежало Государю. О. Георгий Флоровский, напротив, не забывал напоминать для отрезвления о трагизме истории православных царств: «Царь необходим для Церкви, но фактически в царе воплощались часто и все враждебные Церкви силы, так что царская власть в Византии была постоянным источником несчастий и для Церкви. Идея православного царя — поистине идея неудавшаяся — и падение Константинополя было пережито церковным народом как наказание именно за грехи царской власти. Не то ли же произошло и с Россией — с Третьим Римом?» (6, с. 53).

Ильин писал о монархе в близком к сказанному Флоренским ключе: царь — дар свыше от Бога. «К самой сущности монархического правосознания принадлежит идея о том, что царь есть особа священная, особливо связанная с Богом и что именно это его свойство является источником его чрезвычайных полномочий, а также основою чрезвычайных требований, предъявляемых к нему, его чрезвычайных обязанностей и его чрезвычайной ответственности» (1, т. 4, с. 474). И все же полномочия царя вводятся в правовое русло: «Именно поэтому он призван — искать и строить в себе праведное и сильное правосознание. Эти обязанности суть прежде всего обязанности внутреннего духовного делания и самовоспитания; они должны осмысливаться как религиозные» (там же).

Там, где ставится вопрос о правосознании в монархически управляемом обществе, должна быть предложена и проанализирована соответствующая четкая правовая кодификация, будь то в форме конституции или, иначе, в виде «Полного свода законов», как при Николае I. Конституционные основы монархического правового общества Ильин, впрочем, не выписывает, о гражданском обществе тоже не говорит в том смысле, что граждане имеют юридически четко определенные права, с предпосылкой правового равенства граждан. Он, как и Леонтьев, предпочел бы сословную организацию общества.

«Монархическое правосознание склонно культивировать ранг в ущерб равенству» (1, т. 4, с. 487), — пишет он, дав понять, что его идеал монархического правопорядка — это вид корпоративного общества, как и у С. Франка, который тоже говорил об иерархичности, традиционности и консервативности общественного идеала. Юридическая сторона дела у Ильина не дана, он больше говорит о религиозных и нравственных ценностях, об ответственности за их осуществление.

Возможность реализации монархии Ильин конкретно связывал в первую очередь с тем, каким должно быть духовно-нравственное состояние общества. Он прекрасно понимал, что не может быть монархии без «монархического сознания», которое формируется духовной традицией и которое никакими юридическими мерами создать невозможно. Он писал о воспитании определенного склада души, который предрасполагает к принятию монархии. Писал, однако, не без эстетизации:

«Монархическому правосознанию свойственна потребность олицетворения государственного дела, отнюдь не характерная для республиканского правосознания. То, что олицетворяется, есть не только верховная государственная власть как таковая, но и самое государство, политическое единство страны, сам народ… Единство народа требует зрелого, очевидного, духовно-волевого воплощения: единого центра, лица, персоны, живого единоличного носителя, выражающего правовую волю и государственный дух народа. Отсюда потребность олицетворять государственное дело — и власть, и государство, и родину-отечество, и весь народ сразу. Процесс олицетворения (персонификации) состоит в том, что нечто неличное (в данном случае — государственная власть), или сверхличное (родина-отечество), или многоличное (народ, объединенный в государство) — переживается как личное существо… Этот процесс есть художественный процесс, в котором монарх художественно отождествляется с народом и государством, а народ художественно воплощает себя и свое государство в Государе» (1, т. 4, с. 457-458).

Эстетизацию монарха едва ли кому удастся сочетать с правом. И все же Ильин не ошибся в том, что трудно ожидать, что монархия установится в протестантской стране. Подобное «олицетворение» представляется демократу или республиканцу совершенно ненужным, — с его точки зрения, вполне достаточно, чтобы президент должным образом исполнял свои обязанности. Каков преобладающий тип личности в протестантских странах, — вопрошал Ильин? Кто не знает над собой авторитета, имеет острое чувство личной инициативы, предприимчивости, самостоятельности, социальной критики. Деятели такой формации считаются с властью как с необходимостью, но не особо на нее рассчитывают в свих инициативах и духовной связи с ней не имеют.

Монархисту такая жизнь совершенно не интересна, он ищет большего — личностного, сердечного единства с государем. Монархия в понимании Ильин означает духовное единство власти и народа (тема от славянофилов). Это такой склад души, где сильны доверие и верность, где понимают ценность послушания и дисциплины. Монарху повинуются без унижения, в сознании «активной ответственности перед Государем» (1, т. 4, с. 513). Это формирует традиционная семья, где есть авторитет отца и матери, когда отец глава семьи, мать — ее душа, хранительница очага, а дети почитают родителей и по старшинству исполняют те роли, которые они должны выполнять. В школе тоже нужен авторитет преподавателя, который должен быть прежде всего духовным, нравственным, а не только формальным.

Монархии соответствует определенная форма религиозных отношений — «художественно-религиозных», как не раз подчеркивал Ильин (1, т. 4, с. 513). Православие, писал он, к этому располагает, Католичество — тоже в какой-то мере, а Протестантство — нет. Тем, кто заявляет: «Мы хотим быть свободными гражданами, а не подданными», — он объяснял: «Облик Государя не унижает подданных, а возвышает и воспитывает их к царственному пониманию государства и его задач. Истинный Государь воспитывает свой народ к царственному укладу души и правосознания силою одного своего бытия» (с. 517).

«Подданный» в понимании Ильина — это больше, чем «просто подданный», и больше, чем «просто гражданин», — это «верноподданный». И монарх безусловно убедителен сам по себе — в этом кроется тайна религиозного отношения к государю, которая до конца не объясняется рационально. Если нет духовной готовности общества к религиозно ответственному, духовно зрелому и свободному «верноподданству», тогда вместо одухотворенной формы монархии будет западный абсолютизм XVII-XVIII вв. Или будет унизительная для всех диктатура под видом монархии, или нечто ритуальное, как в некоторых западных странах, где монарх вроде бы и есть, но никакого серьезного значения не имеет.

Свой труд о монархии Ильин не закончил и на многие вопросы мы не находим ответа. Но свой идеал он предлагал вопреки тому, что понимание назначения монархии в народе потеряно, что нет соответствующего правосознания и веры. «Ибо, — признавал он, — возможно такое состояние правосознания, при котором оно вообще не способно ни к какой зрелой государственной форме: например, оно уже не способно к традиционной монархии и совсем еще не способно к республиканской форме; тогда обычно водворяется более или менее жестокая диктатура. В душах царит хаос; о публичном спасении никто не помышляет; чернь ищет хлеба и зрелищ, среднее сословие жаждет наживы, высшее сословие — почестей и власти, и все несут свое государство врозь» (1, т. 4, с. 454).

Вопросы:

1. Каковы критерии оценки религиозного опыта И. Ильина в сравнении с Р. Отто, У. Джеймсом, Ф. Шлейермахером и др.

2. Ильин о значении православной веры в творческой деятельности в области культуры.

3. Основные идеи «Сопротивления злу силой»? Почему эта работа встретила критическое к себе отношение?

4. Каковы основные представления Ильина о монархии?

5. Действительно ли его монархия — это форма правового государства?

Литература:

1. Ильин И. А. Собр. cоч. В 10 тт. М., 1993-99.

2. Ильин И. А. Аксиомы религиозного опыта. М., 1993.

3. Шлейермахер Ф. Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи. М. — К., 1994.

4. Лосский Н. О. История русской философии. М., 1994.

5. Бердяев Н. Кошмар злого добра. // «Путь», 1926. N 4.

6. Братство св. Софии: Материалы и документы 1923-1939. М. — П., 2000.

7. И. А. Ильин: Pro et contra. СПб., 2004.