Юридическое образование и юриспруденция в России во второй трети XIX века. Учебное пособие

О лекциях К. Д. Кавелина по истории русского законоведения, чи­тавшихся также на первом курсе, А. Н. Афанасьев сообщил лишь, что они были доведены только до Петра Великого и, хотя «далеко не представляли подробного собрания фактов», «были исполнены мысли». По его словам, Кавелин в своих лекциях «старался выяснить и пояснить те начала, кото­рыми условливалось внутреннее развитие русской истории, и хотя многое им оставлено было в стороне, другое решено поспешно (впрочем, малая разработка источников в то время еще не позволяла делать решительных общих выводов), тем не менее многое было им угадано»2.

Больше всего страниц в своих воспоминаниях Александр Николаевич посвятил лекциям Н. И. Крылова. «Никита Иванович Крылов, — отмечал он, — по справедливости, признавался за лучшего профессора: он мастер­ски умел выяснить смысл юридических понятий и раскрыть их характе­ристические особенности с необыкновенною наглядностью и выпуклос­тью, так что для студентов вполне было понятно, почему римскому праву присвоено название “Ratio humana”. Самый язык его изложения, несмотря на некоторые странные барбаризмы (например, “периферия личности”, “амальгамироваться” и др.) и частое употребление рядом многих синони­мических выражений, отличался необыкновенной точностью. Оттого мы любили слушать его лекции, и они были весьма полезны для развития на­шего мышления. В последние годы он мало или почти вовсе не занимал­ся своею наукою, лекции его каждый наступающий год были неизменным повторением лекций предыдущих годов. Но должно сказать, что и это не вредило его лекциям, составленным по рудам Нибура, Савиньи и других знаменитостей; разработка римского права после того вновь не могла под­винуться далеко, да, сверх того, лекции римского права важны были вовсе не в том отношении, о котором мечтают некоторые, думая о приложении римских институтов к современной жизни (и Крылов нисколько не гонял­ся за частностями и тонкостями постановлений римского права), а потому, что приучали к исторической критике и строгой логичности в выводах; для

действительном существовании международного права, не только в той мере, в какой замечается оно в некоторых немногих общепризнанных положениях, но в самом широком смысле, как будто можно говорить о праве там, где решает сила и война. Лешков доказывал нам, что в на­стоящее время война даже и невозможна, что пять великих держав все решают с своего согласия и что для властолюбивых замыслов нет уже удачи, ибо против обнаруживания их в одном государстве достаточно грозного слова других членов европейского международного общества. Но в том же году политические события вполне доказали несостоятель-

Борис Николаевич Чичерин (1828–1904) учился на юридическом факультете в 1845–1849 годах. Его впечатления о лекциях, которые чи-

было научиться основательному изучению истории русского права по памятникам старины, то широкое историческое понимание можно было получить только у Грановского», — вспоминал впоследствии Борис Ни­колаевич. По его словам, «Грановский был идеалом профессора истории. Он не был архивным тружеником, кропотливым исследователем фак­тов, да это вовсе и не требовалось в России в тогдашнее время. В русской истории необходимо было прежде всего тщательное изучение памятни­ков, ибо тут было совершенно невозделанное поле, и все приходилось пе­рерабатывать вновь. Но для всеобщей истории нужно было совершенно иное: надобно было познакомить слушателей с смыслом исторических событий, с общим ходом человечества в его поступательном движении, с

Лекции профессора Н. И. Крылова считались в среде студентов юридического факультета Московского университета явлением не­обыкновенным. Чичерин оказался редким исключением среди тех, кто слушал Н. И. Крылова. «Весь курс истории римского права был крайне поверхностен, чтобы не сказать более»3, — отзывался Борис Николаевич о его лекциях в своих воспоминаниях, замечая с нескрываемой непри­язнью: «Нет сомнения, что он когда-то предмет свой слушал за границей и слегка изучал, но со временем многое забылось и перепуталось в его голове. По неряшеству и лени он не думал наводить справок и обновлять свои сведения. Знание заменялось виртуозностью; не заботясь о том, что действительно было, он рисовал эффектные картины, которыми и удо­влетворялись неподготовленные слушатели»4.