Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса

принципом» своего творчества, подчеркивая, что фантазия преобразует личный опыт и превращает поэта из «случайно­го собеседника за завтраком» в художника. Вся лирика Йейтса буквально пропитана бушевавшими в нем чувствами, которые нашли выражение в огромном количестве откровенно авто­биографических стихотворений, жанре, абсолютно неприем­лемом для сторонников неоклассицизма XX века.

можность уделять больше времени поэзии и прозе – он даже начал писать мемуары. Его отношения с Мод Гонн остались прежними, но он возобновил дружбу с Оливией Шекспир, благодаря которой, как говорилось, он и познакомился с Па­ундом. Материальное положение поэта теперь с пришедшей к нему известностью окончательно упрочилось – Йейтсу была назначена пенсия, и впервые за много лет он твердо встал на ноги и мог больше не беспокоиться о завтрашнем дне и не раз­мениваться на мелочи, типа бесконечных рецензий и статей на заказ. За эту пенсию, которую ему дала Англия, правое кры­ло ирландских националистов резко критиковало его, но так было и прежде в момент скандала с пьесой Синга.

«Ответственность», как и «Розу», открывают набранные курсивом вступительные строки, где поэт с горькой иронией извиняется перед сонмом предков, каждый из которых честно служил родине, за то, что, дожив до сорока девяти лет, он из-за неудавшейся любви не оставил после себя ничего, кроме книг. Но именно они-то и должны оправдать его жизнь – ведь они тоже служат родине. Однако в подтексте стихотворения зву­чит вопрос – достаточно ли книг в глазах предков? Могут ли слова заменить дело? Вопреки маске активного человека дей­ствия прежняя неуверенность в себе подспудно продолжает жить и сейчас.

В следующем стихотворении книги «Серая скала» (The Grey Rock) Йейтс постарался воздать должное памяти своих друзей поэтов из лондонского Клуба Стихотворцев. «Серая скала» имеет довольно сложную структуру – в духе поэтики модернизма стро­ки, посвященные поэтам из Клуба Стихотворцев, перемежаются здесь с рассказом о событии, взятом из древних ирландских ми­фов. На пиру среди богов в их дворце на серой скале «та, что с виду казалась женщиной земной», но была богиней, просит рас­терзать мертвое тело своего возлюбленного. Ведь она даровала ему бессмертие, а он отказался от него ради воинской славы.

Поэты, покойные друзья Йейтса умерли, так и не достиг­нув идеала, к которому они стремились. Но они достойны ком­пании бессмертных богов, собравшихся в полутемном зале на серой скале, потому что остались верны своему призванию.

В конце стихотворения Йейтс говорит о себе. В отличие от храброго, но лишенного воображения воина, нашедшего смерть на поле боя, он остался верен своей музе и духу покой­ных друзей. Потому его не любят «те, для кого трезвон мечей / Достойней струн любви» – правое крыло дублинских наци­оналистов. Но верность музе важнее, и он доволен – «молва крикливых площадей» ему не нужна.

ства Ирландии. По сравнению с более ранними стихами на эту тему их тон гораздо резче и агрессивнее – защищая дорогие ему ценности, Йейтс теперь перешел в наступление.

Комментаторы указывали, что уже во вступительных стро­ках к книге поэт, приводя свою родословную и с гордостью за­являя, что в его жилах нет и капли крови «торгашей», пытался ответить на ехидные нападки Джорджа Мура, бывшего друга и соратника по Ирландскому Возрождению. Мур так описал одно из публичных выступлений Йейтса в Дублине в своих мемуарах: «Как только аплодисменты утихли, Йейтс, который недавно вернулся из очень успешной поездки в Америку, наев там брюшко и привезя с собой роскошное меховое манто, на­чал речь. Мы были поражены переменой его внешности и едва поверили своим ушам, когда он, позабыв о старинных леген­дах, передающихся из поколение в поколение, вдруг стал ме­тать гром и молнии против буржуазии, топая ногами и посто­янно приходя в ярость, и все потому, что местная буржуазия не захотела раскошелиться и дать деньги, которые Лейн требо­вал для выставки своих картин. Когда Йейтс произносил сло­во “буржуазия”, можно было подумать, что он говорит о своих личных врагах. Мы переглянулись, мысленно спрашивая себя, где наш Уилли Йейтс позаимствовал нелепое убеждение в том, что только аристократия и конюхи могут оценить живопись. Было интересно понять, почему наш Уилли Йейтс ополчился на свой собственный класс; ведь его предками были мукомо­лы и судовладельцы по одной линии, а по другой – известный художник-портретист. И мы улыбнулись, вспомнив рассказ Джорджа Рассела: однажды, размечтавшись у камина, Йейтс заявил, что мог бы претендовать на титул герцога Ормондско­го. Рассел ответил: Уилли, я боюсь, что ты забыл о собственном отце – весьма бестактное замечание по отношению к поэту,

Критики обычно называют эти строки Мура злобной ка­рикатурой. Но, как и всякая карикатура, портрет Йейтса здесь не лишен сходства с оригиналом. Однако Мур, увлекшись внешними чертами портрета, полностью проигнорировал об­стоятельства, побудившие Йейтса произнести эту речь, и его новые взгляды на искусство.

В самом знаменитом стихотворении этой группы «Сен­тябрь 1913» (September 1913) Йейтс пошел еще дальше. По­теряв былой ореол мессианства в глазах поэта, Ирландия от­крылась ему как сонное царство бездуховного стяжательства и религиозного мракобесия. Ее мистический ореол – достояние прошлого. Спустя десять лет после американской лекции, где он нарисовал утопическую картину будущего аграрной Ирлан­дии, Йейтс с характерной для него теперь резкостью заявил: