Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса
.pdf
на вершинах олимпа
сительно стабильный период западноевропейской истории
апокалиптические настроения поэта не пошли на убыль, они
скорее усилились, вобрав в себя боль его разочарования. Им
посвящен ряд стихов книги, лучшим из которых был ставший
хрестоматийным сонет «Леда и лебедь» (Leda and the Swan).
Вдохновленный известной картиной Микеланджело и этрускским барельефом, который хранится в Британском музее
Йейтс так описал встречу Зевса, принявшего облик гигантского лебедя, с испуганной Ледой:
Внезапный гром: сверкающие крылья
Сбивают деву с ног – прижата грудь
К груди пернатой – тщетны все усилья
От лона птичьи лапы оттолкнуть.
Как бедрам ослабевшим не поддаться
Крылатой буре, их настигшей вдруг?
Как телу в тростнике не отозваться
На сердца бьющегося гулкий стук?
В миг содроганья страстного зачаты
Пожар на стогнах, башен сокрушенье
И смерть Ахилла.
Дивным гостем в плен
Захвачена, ужель не поняла ты
Дарованного в Мощи Откровенья, –
Когда он соскользнул с твоих колен?
(Перевод Г. Кружкова)
237
1
,
Большинство исследователей, разбирающих стихотворение, пишут о совершенстве его формы, о замечательной экономности поэтических средств и точности изобразительных дета-
1
Jeffares N. A. Op. cit. P. 396.
238
на вершинах олимпа
лей. Это действительно так. Ведь недаром «Леда и лебедь», как и
элегия памяти Роберта Грегори, вошла в число тех немногих вещей, которыми сам требовательный автор остался доволен.
Однако чувство удовлетворения пришло к поэту не сразу. Напечатав первоначальный вариант стихотворения, Йейтс
около двух лет продолжал редактировать его. Существуют четыре варианта сонета, в каждом из которых Йейтс, улучшая отдельные строки и образы, искал максимального соответствия
формы и мысли стиха, пока в окончательной редактуре картина встречи бессмертного божества с земной женщиной не
приобрела характер многозначной поэтической метафоры.
Йейтс наконец сумел соединить в сонете бесконечное движение истории и отдельный момент, вечное и частное в столкновении бессмертного бога-птицы и беспомощной девушки,
которое в один миг изменило мир.
Рассказывая историю создания сонета, Йейтс вспоминал,
что Джордж Рассел, издававший в 20-е годы консервативный
политический журнал «Айриш Стейтсмен», попросил друга
юности написать какое-нибудь стихотворение для этого журнала. В обстановке всеобщего разочарования и девальвации
духовных ценностей, характерной не только для Ирландии,
но и для всей Западной Европы той поры, медленно и трудно
залечивавшей раны Первой мировой войны, мысль о сочинении стихотворения для журнала Рассела казалась Йейтсу мало
удачной. Демагогия последних лет безнадежно выхолостила
почву, необходимую для веры в политику. Размышляя об этом,
Йейтс писал: «Я подумал: “После индивидуалистического демагогического движения, основанного Гоббсом и ставшего
популярным благодаря Энциклопедистам и Французской революции, наша почва настолько истощена, что она не сможет
вновь дать урожай в течение веков”. Затем я подумал: “Всё бес-
на вершинах олимпа
сильно в наши дни, кроме какого-нибудь знака или рождения,
ниспосланного свыше и возвещенного каким-нибудь неистовым благовещением”»
1
. И далее, непосредственно о самом
сонете: «Мое воображение стало играть с метафорой Леды и
лебедя, и я начал это стихотворение, но по мере того, как я
сочинял, птица и женщина настолько подчинили себе сцену
действия, что вся политика исчезла оттуда»
2
.
Однако, уйдя со сцены действия, современные политические события все же остались в подтексте сонета. Ведь сопоставление древнегреческого мифа о любви Зевса и Леды с
евангельским рассказом об архангеле Гаврииле, явившемся
возвестить Деве Марии, что она станет матерью Иисуса Христа, как и сама идея «неистового благовещения», внушающего
ужас беззащитной жертве похоти грозного божества, могла
возникнуть только в эпоху кровавых столкновений и грандиозных социальных переворотов. По мнению Йейтса, встреча
Зевса с Ледой, в результате которой родились Елена Прекрасная (Любовь) и Клитемнестра (Кровопролитие), и привела
к таким столкновениям и переворотам – горящим стенам и
крышам, Троянской войне и гибели великих героев. (В подлиннике упомянута смерть не Ахилла, но Агамемнона, убитого
по наущению Клитемнестры.)
В прозе «Видения» поэт так прокомментировал сонет:
«Мне представляется, что благовещение, которое возвестило
основание Греции, было явлено Леде. Я вспоминаю, что одно
из снесенных ею, но не высиженных яиц было выставлено в
спартанском храме, где его прикрепили к потолку как священную реликвию; и что из одного яйца родилась Любовь, а из
239
1
Jeffares N. A. Op. cit. P. 296.
2
Ibid.
240
на вершинах олимпа
другого – Война1. Но все вещи возникают из своих противоположностей, и когда в моем невежестве я пытаюсь вообразить, какой была та более древняя цивилизация, которую это
благовещение отвергло, я вижу лишь птицу и женщину, которые закрывают собой кусок звездного неба астрологов из Вавилона… Каждая эпоха разматывает нить, смотанную другой
эпохой. Любопытно вспомнить, что перед появлением Фидия
и его западного по ориентации искусства пала Персия, а когда
полная луна вернулась на круги своя, принеся восточную по
ориентации мысль и славу Византии, пал Рим, и что в начале
нашего западного по ориентации Возрождения пала Византия. Все вещи умирают, давая жизнь, и живут, принося смерть
друг другу»
2
.
В этих словах поэта интересна не только уже знакомая
картина хоровода сменяющихся цивилизаций, но и порожденная современностью идея грозных столкновений, бурной
ломки старого миропорядка, на развалинах которого должна
возникнуть новая жизнь. По мнению Йейтса, революционные
преобразования общества в момент их свершения всегда кажутся далеким от политики людям чудом, ниспосланным свыше. Сопоставив миф о Леде и лебеде с евангельским рассказом
о благовещении Деве Марии, поэт тем самым как бы связал сонет со «Вторым Пришествием». Как связь Леды и Зевса привела
к гибели Трои и основанию греческого государства, как явление архангела Гавриила Деве Марии возвестило гибель античности и начало христианства, так и современные катастрофы
служат вестниками гибели теперешнего буржуазного мира.
Послевоенный скепсис, боль разочарования и брожение умов,
1
Согласно версии мифа, на которую опирался Йейтс, из одного яйца Леды ро-
дились Елена Прекрасная и Кастор, а из другого – Клитемнестра и Поллукс.
2
Yeats W. B. A Vision. P. 268–271.
на вершинах олимпа
усугубленные «горечью ирландских раздоров», еще больше
обострили эти предчувствия Йетса, породив саму метафору
«неистового благовещения». Так «птица и женщина» из древнегреческого мифа облеклись современной плотью и кровью,
найдя новую жизнь в стихотворении поэта.
Горечь, поразившая Йейтса, когда он перечитал «Башню»,
сквозит в большинстве стихотворений книги, даже и тех, которые так или иначе связаны с его личной жизнью. Беспокойство и неудовлетворенность, разъедавшие внешне благополучную жизнь поэта, нашли здесь выход в гневе по поводу
преждевременной старости и физической немощи. Конечно,
здоровье Йейтса в эти годы начало постепенно сдавать, и у
него были основания жаловаться. Но все же поэт был пока еще
достаточно крепок, и его жалобы носили намеренно преувеличенный, несколько театральный характер. По всей видимости, и здесь пример Блейка, связавшего физическое бессилие
старости с рождением мудрости, тоже сыграл свою роль.
Как заметили исследователи, еще в 1889 году Йейтс процитировал следующие строки Блейка, которые тот написал
незадолго до смерти после тяжелой болезни: «Я был очень
близок к вратам Смерти и вернулся совсем без сил, слабый
шатающийся старик, но сила духа и жизненная энергия, мое
истинное я, воображение, пребывающее вечно, не ослабли.
Они становятся все крепче по мере того, как мое глупое тело
дряхлеет»
1
.
Впоследствии Йейтс много раз возвращался к этой мысли автора «Пророческих книг». В одном из писем в начале
20-х годов он, повторяя Блейка, так описал свои чувства:
«Я устал и полон ярости, ибо я стар; у меня есть всё, что было
241
1
Jeffares N. A. Op. cit. P. 258.
242
на вершинах олимпа
всегда и гораздо больше того, но враг скрутил и связал меня,
и я могу строить планы и мыслить лучше, чем когда бы то ни
было, но больше не могу сделать всё, что наметил и обдумал»
1
А вот как поэт выразил те же мысли в эпиграмме «Юность
и старость» (Youth and Age):
Мир в юности мне спуску не давал,
Встречал меня какой-то ярой злостью,
А нынче сыплет пригоршни похвал,
Любезно выпроваживая гостя.
(Перевод Г. Кружкова)
С контраста немощной старости тела, образно привязанной к каблукам подобно разбитому чайнику, и по-прежнему
юного и неукротимо страстного воображения Йейтс начал
«Башню», стихотворение, которое дало название всей книге.
Надев маску немощного старца, чьи мысли и воображение живут как никогда яркой и интенсивной жизнью, Йейтс как бы
установил и новые отношения с читателями. Ясно, что такого
человека нельзя мерить обычными каждодневными мерками.
Мы прощаем и с почтением слушаем его. Встав на краю могилы, а потому и заново постигнув мир, поэт приобрел право
на особую мудрость, на особое внимание читателей. Пророчества в духе романтиков теперь снова вернулись в стихи поэта.
Однако убеленный сединами пророк у Йейтса наделен теперь еще и чувством юмора, самоиронии, позволившими ему
назвать себя приятным на вид старым огородным пугалом.
Этот горький юмор лишь усиливал эффект слов поэта, наполняя их болью несбывшихся надежд и мудростью прожитой
жизни. Так романтический поэт-провидец, от имени которого
.
1
Ellmann R. Yeats, the Man and the Masks. P. 241.
на вершинах олимпа
Йейтс часто говорил в ранних стихах, опять появился в зрелой
поэзии, обретя новый, соответствующий времени облик.
Образ башни в одноименном стихотворении стал для
Йейтса символом глубоких корней и трансцендентной реальности, хода истории и чистоты одиночества
1
. Стихотворение
делится на три части. В первой поэт, противопоставив дряхлость тела мудрости, утверждает свои по-прежнему юные чувства и не угасшее воображение. Во второй Йейтс, расхаживая у
бойниц Тор Баллили, размышляет о людях, которые, согласно
легендам, жили в округе, а также и о придуманных им самим
персонажах типа Рыжего Ханрахана. Все они являлись необычными личностями и были наделены сильными страстями.
Злились ли они тоже на старческую немощь тела? А затем поэт
спрашивает старого волокиту Ханрахана, что лучше – разделенная любовь или безответная, и снова винит себя в неудаче,
постигшей его с Мод Гонн.
Третья же часть стихотворения написана в форме духовного завещания потомкам. Своими наследниками поэт объявил людей, смело идущих к вершине горы. Им он и оставляет
свою гордость, доставшуюся в удел от Бэрка и Грэттана, лучших
представителей Протестантской Верхушки XVIII века, периода расцвета их деятельности, который Йейтс начал постепенно идеализировать, приравняв к итальянскому Возрождению.
Духовным потомкам Йейтс завещал и свою веру, плод долгих
размышлений. Поэт объяснил ее с помощью сложных ассоциативных образов, почти как в «потоке сознания». Анализ этих
образов показал
2
, что, в конечном счете, Йейтс завещал потомкам саму бесконечную энергию жизни, которая подобна неиссякаемому роднику. Вечный инстинкт, заставляющий галок
1
Ross D. A. Op. cit. Р. 256.
2
Rajan B. Op. cit. Р. 127.
243
244
на вершинах олимпа
вить гнезда в бойницах башни, торжествует и над самой смертью, объединяя жизнь и смерть в единый всепобеждающий
процесс. Мысль, весьма типичная для зрелой лирики поэта.
Интересно, что сами эти стихи, содержащие жалобы на
дряхлость тела, как бы брызжут избытком поэтических сил.
Трудности поэтического роста теперь навсегда отошли в прошлое, и Йейтс обрел полную свободу и раскованность. Пегас,
крылатый конь вдохновения, который в «Прелести трудного»
еще не так давно дрожал под ударами хлыста, вздрагивая и потея, как будто везет щебень, теперь с легкостью воспарил над
землей, внушив поэту небывалую дотоле уверенность в себе,
что, впрочем, не отменяло кропотливой, как прежде, отделки,
на которую нужно было время. В зрелых стихах Йейтса нет и
следа былой нервозности, резкости, озлобленности, сквозивших в лирике начала века. Горечь настроения поэта уравновешена его внутренней силой, а гнев – твердостью духа. Они-то
и создали замечательное поэтическое равновесие «Башни» и
позволили Йейтсу спокойно и смело взглянуть в лицо смерти.
Образ убеленного сединами поэта, чье воображение живет необычайно интенсивной жизнью, стоит и в центре еще
одного знаменитого стихотворения книги «Среди школьниц»
(Among School Children). Поводом для его создания послужил
официальный визит Йейтса-сенатора, «улыбающегося шестидесятилетнего государственного деятеля» (A sixty-year-old
smiling public man), в образцово-показательную монастырскую школу для девочек. В сопровождении старой монахини в
белом капюшоне поэт проходит по классам, где дети с удивлением смотрят на него:
Хожу по школе, слушаю, смотрю.
Монахиня дает нам разъясненья;
на вершинах олимпа
Там учат грамоте по букварю,
Там числам и таблице умноженья,
Манерам, пенью, кройке и шитью…
Затверженно киваю целый день я,
Встречая взоры любопытных глаз:
Что за дедуля к нам явился в класс?
И вдруг совсем неожиданно в сознании поэта возникает образ Леды, склонившейся над гаснущим огнем. Этот образ
сливается в его воображении с образом Мод Гонн, и Йейтс вспоминает момент духовного единения, который он и его любимая испытали в далекой юности, став, подобно желтку и белку,
половинками того мифического единого существа, которое,
согласно «Пиру» Платона, Зевс когда-то разделил на две части.
Мне грезится – лебяжья белизна
Склоненной шеи в отблеске камина,
Рассказ, что мне поведала она,
О девочке, страдавшей неповинно;
Внезапного сочувствия волна
Нас в этот вечер слила воедино –
Или (слегка подправив мудреца)
В желток с белком единого яйца.
245
Разглядывая школьниц, Йейтс спрашивает себя, была ли
Мод в детстве похожа на одну из них – ведь и лебеди рождаются гадкими утятами. Вдруг сердце поэта замирает: в одной
из девочек в классе он узнает свою любимую. Затем перед его
взором всплывает теперешний облик Мод Гонн – старая женщина с впалыми щеками. Да и сам поэт когда-то тоже был недурен собой – но довольно об этом: лучше отвечать улыбкой
на улыбку, показывая всем, что перед ними приличное на вид
огородное чучело.
246
на вершинах олимпа
О, как с тех пор она переменилась!
Как впали щеки – словно много лун
Она пила лишь ветер и кормилась
Похлебкою теней! И я был юн;
Хоть Леда мне роднёй не доводилась,
Но пыжить перья мог и я … Ворчун,
Уймись и улыбайся, дурень жалкий,
Будь милым, бодрым чучелом на палке.
Какая мать, ждущая появления сына, была бы рада увидеть
его в возрасте шестидесяти с лишним лет? Поэт обращается
к теням великих философов прошлого Платона, Аристотеля
и Пифагора, которые, в отличие от Мод Гонн, воплощавшей
страсть, символизируют абстрактную мысль. Но и философы
тоже, достигнув славы, превратились в старые огородные чучела. Лишь образы, возникающие перед взором молящейся
монахини или мечтающей матери, не подвластны тлению.
Образ, запечатленный на иконе, по мнению поэта, для него не
менее силен, чем образ состарившейся возлюбленной. Образы страсти, религиозного поклонения или материнской любви вечны и не подчинены времени.
В последней строфе стихотворения в воображении
Йейтса рождается фантастическое видение – картина потустороннего блаженства, где становление и бытие, возможность и ее реализация, знание и сила слились в единое гармоничное целое, и танец-экстаз неотделим от танцора.
Лишь там цветет и дышит жизни гений,
Где дух не мучит тело с юных лет,
Где мудрость – не дитя бессонных бдений
И красота – не горькой муки бред.
О, брат Каштан, кипящий в белой пене,
Ты – корни, крона или новый цвет?
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]