Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса
.pdf
на подступах к зрелой поэзии
философы. Увлекались ей также Вико и русские славянофилы
(Н. Данилевский и К. Леонтьев). Размышлял над ней и Ницше.
Но именно автор «Заката Европы», следуя богатейшей традиции немецкой философии XIX века, построил грандиозное
здание фактов и доказательств и нарисовал грозную картину
конца нынешней европейской цивилизации, которая якобы
уже вступила в период дряхлости и окостенения. Эти апокалиптические настроения были близки многим современникам Шпенглера, в частности поэтам-символистам и тем
художникам, которые начинали как символисты. Хотя если
говорить о таких поэтах, как упоминавшиеся выше Рильке, Валери, Блок или сам Йейтс, то нет никаких оснований утверждать, что они испытали прямое влияние Шпенглера. Уже самая
мысль немецкого историка о невозможности продуктивного
художественного творчества в теперешний дряхлый век была
глубоко противоположна всему пафосу их поэзии, а возвеличивание прусского юнкерства как спасителя современной
культуры могло вызвать у них разве что улыбку.
Однако грандиозная ломка старого, долгие годы существовавшего миропорядка, которая открыла новые страницы
истории, конечно же, не могла оставить их равнодушными.
В период Первой мировой войны и спровоцированных ей
революций старый мир рушился на их глазах, и сама история
как бы подтверждала предчувствие великих космических катаклизмов, которое и раньше смутно волновало их. Каждый из
этих поэтов по-своему оценивал происходящие события, но
неудивительно, что именно теперь апокалиптические ноты
зазвучали в их творчестве с особой силой. В этом отношении
характерна не только их поэзия, но и публицистика, где подобные настроения выражены не в образно-символической,
но в намеренно прямой, откровенно однозначной форме.
185
186
на подступах к зрелой поэзии
В 1919 году Валери написал эссе под названием «Интеллектуальный кризис». Размышляя о духовных сомнениях своих современников, «европейских Гамлетов», поэт спрашивал,
сумеет ли Европа сохранить главенствующее положение в
мире. Превратится ли Европа в то, что она есть на самом деле:
небольшой мыс Азиатского континента? Или она останется
тем, чем она кажется: самой драгоценной частью суши, жемчужиной земного шара, мозгом огромного тела? Поставьте Индию на одну чашу весов, а Англию – на другую, и вы увидите,
что Англия перетянет, – утверждал Валери. Но вытекающие отсюда последствия еще более удивительны: они указывают на
постепенное изменение в противоположную сторону. Симптомом этой перемены, по мнению поэта, служит утилитарная
эксплуатация достижений технического прогресса, подчинение духовного начала грубому меркантилизму. В заключении
статьи Валери предсказал близящийся конец современной европейской цивилизации, если только человеческий гений не
найдет какого-либо выхода.
Близящийся конец старого мира, тысячелетиями существовавшей цивилизации «вещей» волновал и Рильке в
последние годы его жизни. И ему новый век представлялся
царством бездушной техники, а символом этого царства для
поэта стала лишенная, как ему казалось, традиций, буржуазнопреуспевающая Америка. В программном письме к Витольду фон Гулевичу, польскому переводчику «Дуинских элегий»,
Рильке сказал: «Еще для наших дедов был “дом”, был “колодец”, знакомая им башня, да просто их собственное платье, их
пальто; все это было бесконечно большим, бесконечно более
близким; почти каждая вещь была сосудом, из которого они
черпали нечто человеческое и в который складывали нечто
человеческое про запас. И вот из Америки к нам вторгаются
на подступах к зрелой поэзии
пустые равнодушные вещи, вещи-призраки, суррогаты жизни… Дом, в американском понимании, американское яблоко
или тамошняя виноградная лоза не имеют ничего общего с
домом, плодом, виноградом, которые впитали в себя надежды
и думы наших предков… Одухотворенные, вошедшие в нашу
жизнь, соучаствующие нам вещи сходят на нет и уже ничем
не могут быть заменены. Мы, быть может последние, кто еще
знали такие вещи»
1
.
В отличие от Рильке и Валери, в общем-то, со стороны наблюдавших за ломкой старого миропорядка, Блок оказался в
самом центре катаклизмов истории. Став непосредственным
свидетелем октябрьской революции и сблизившись с левыми
эсерами, он на какое-то время романтически мистифицировал ход истории, отождествив его со стихийным «духом музыки». В наиболее полной форме эти взгляды Блока изложены в
статье «Кризис гуманизма». В ней поэт писал о вырождении
великой традиции гуманизма прошлого в «безмузыкальную»
буржуазную цивилизацию XIX века, где «все множественно,
все разделено, все не спаяно», и приветствовал приход новой
эры, которая, как ему казалось в тот момент, несет утраченный
«дух музыки». Блок писал: «Исход борьбы, которая длилась
полтора столетия, внутренне решен, побежденным оказалась
гуманная (т.е. старая, буржуазная. – А.Г.) цивилизация, победителем – дух музыки. Во всем мире звучит колокол антигуманизма; мир омывается, сбрасывая старые одежды, человек
становится ближе к стихии; и потому человек становится
музыкальнее»
2
. Вскоре, однако, этот дух музыки для Блока замолк, но его поэма «Двенадцать» успела появиться на свет под
«шум» этой музыки.
1
Рильке Р.М. Ворпсведе, Огюст Роден, письма, стихи. С. 306.
2
Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. С. 330.
187
188
на подступах к зрелой поэзии
Мистифицировал ход истории и Йейтс, который не менее остро ощущал крушение старого порядка. «Система» поэта и стала поэтической абсолютизацией его апокалиптических настроений, которые он выразил в причудливой форме
эзотерических символов. Давняя неприязнь Йейтса ко всему
буржуазному нашла здесь выход в страшном видении упадка
современной «гуманистической» цивилизации, которое было
в равной мере и близко мрачным предчувствиям Рильке и Валери, и пессимистическим прогнозам Шпенглера.
В то же время «система» Йейтса была также и своеобразным
возвращением к прошлому. Как мы помним, Йейтс в юные годы,
разочаровавшись в «простодушной» религии детства, создал для
себя тогда «новую религию». Она представляла собой «непогрешимую поэтическую святыню» и состояла из разнообразных
легенд и преданий ирландской мифологии, которые поэт интерпретировал в духе символизма. В начале XX века Йейтс отошел от этих идеалов и обратился к событиям реальной жизни. И
в зрелые годы он как будто бы опять вернулся к старому, заменив
ирландские предания большими и малыми кругами «системы».
Однако эта переоценка ценностей не была радикальной.
Отказавшись от плаща, украшенного «узорами из древних
саг и басен», Йейтс все же полностью не порвал с символизмом. «Система» позволила ему совместить в рамках единого
романтического мифа в духе Блейка старые увлечения с художественными открытиями начала века, увидев и изобразив
события современности сквозь призму этого мифа. Раздвинув
границы английской поэзии, Йейтс в зрелые годы как бы заново ощутил связь со своими юношескими экспериментами,
переосмыслив их в символике «Видения».
Важно помнить, однако, что сам Йейтс в выше цитированном отрывке из предисловия к «Видению» выступил против
на подступах к зрелой поэзии
буквального толкования «системы», сопоставив ее с кубами в
рисунках Уиндема Льюиса и овалами в скульптуре Бранкузи.
В другом месте книги поэт выразил свою мысль еще более радикальным образом. На вопрос Йейтса, стоит ли ему посвятить
остаток жизни толкованию «системы», духи якобы ответили:
«Нет, мы пришли, чтобы дать тебе метафоры для поэзии»
1
.
Эта успевшая стать хрестоматийной фраза весьма точно
выразила диалектику взаимоотношений «Видения» и зрелой
поэзии Йейтса. Стихотворения типа «Фаз луны» (The Phases
of the Moon), целиком посвященные изложению «системы»,
обычно получались не столь удачными. Их не так и много. Те
же стихотворения, где «система» трактовалась метафорически, становясь одним из символов, для понимания которого
вовсе не нужно было знать все детали «Видения», порой выигрывали благодаря поэтической концентрации мыслей и
образов.
Следующая после «Ответственности» книга лирики
Йейтса «Дикие лебеди в Куле» (The Wild Swans at Cool) в первой
редакции вышла в свет в 1917 году. Второе, переработанное и
дополненное, ее издание появилось в 1919-м. Голос зрелого
Йейтса здесь пока еще звучит редко и не очень твердо и ясно.
Иначе и быть не могло, поскольку большинство из вошедших
сюда стихотворений были написаны еще до брака Йейтса и
даже до Кровавой Пасхи. По настроению они близки лирике
«Ответственности», хотя, может быть, и не столь резки по тону.
Примером тому служит написанный в 1914 году «Рыболов» (The Fisherman):
189
Передо мной, как прежде,
Веснушчатый человек
1
Yeats W. B. A Vision. P. 8.
190
на подступах к зрелой поэзии
В простой коннемарской одежде;
Я вижу, как он чуть свет
Идет закидывать мух
В ручей на склоне холма, –
И чту его бодрый дух
И мудрую трезвость ума.
Зову его образ, чтобы
В спокойных чертах прочесть
То, что настать могло бы,
И то, что сегодня есть,
Когда процветает враг,
И умер любимый друг,
Окружен почетом пошляк
И правит страною трус,
И ни одного негодяя
К ответу не призовут,
И, пьяный сброд забавляя,
Кудахчет мудрец, как шут,
Когда возводит лакей
Постыдную клевету
На самых лучших людей,
На Разум и Красоту.
Может быть, целый год,
Несмотря на безумный век,
Передо мной предстает
Веснушчатый человек
И его коннемарское платье,
И пена среди камней,
И быстрый изгиб запястья
При падении мух в ручей.
Пришел ко мне, как ответ,
И весь день со мной неспроста
Человек, которого нет,
Человек, который мечта;
И я написать ему должен,
Покуда хватает сил,
на подступах к зрелой поэзии
Стихи, где живут, быть может,
Зари прохлада и пыл.
(Перевод А. Сергеева)
Как видим, настроение –примерно такое же, что и в «Сентябре 1913». Ирландия – страна, где царят бездуховность и
меркантилизм, бурлят мелкие политические разборки, от которых так страдал поэт, пошляк «окружен почетом», мудрец
забавляет пьяный сброд, а на Разум и Красоту возводят «постыдную клевету». Ничто не изменилось, и грозная красота
еще не успела родиться.
Но в «Рыболове» виден и новый поворот темы. Комментируя это стихотворение в радиопередаче в 1934 году, поэт сказал: «Я основал ирландские литературные общества (на родине и в Англии. – А. Г.), ирландский театр, я принимал участие и
в других начинаниях, и я встретил сильное и неразумное сопротивление. Чтобы победить его, я постарался осовременить
свои мысли. Современная мысль не проста; я стал полемистом, страстным, резким. Когда мне было очень горько, я говорил себе: “Я не пишу для людей, которые нападают на все, что
я ценю, и не для тех, кто являются равнодушными друзьями.
Я пишу для человека, которого никогда не видел”. Я нарисовал
себе портрет человека, который живет в сельской местности,
где и я жил, и который ловит рыбу в горных ручьях, где и я ловил. Я сказал себе: “Я не знаю, родился ли он уже, но я все равно
пишу для него”. Это стихотворение посвящено ему»
1
.
Одинокий рыболов, который, может быть, еще и не родился, – фигура немного таинственная. Своей мудростью,
простотой и аристократически гордым одиночеством он
противостоит вульгарной толпе плутов и глупцов, с которы-
191
1
Ross D. A. Op. cit. P. 77.
192
на подступах к зрелой поэзии
ми пришлось бороться поэту. Взойдя на гору и бросив удочку в
горный ручей, он поднялся над живущими внизу вульгарными
людьми, которые презрели мудрость и искусство. Но где этот
человек-мечта, и не является ли он маской самого поэта или,
выражаясь терминологией «Видения», его вторым антитетическим «я», тем, кем ему хочется стать?
Часть стихотворений сборника по-прежнему посвящена
Мод Гонн. Они как бы образуют маленький цикл внутри книги.
Высокое чувство любви сочетается в них с уже знакомой грустью и разочарованием. Но все они обращены к прошлому и
представляют собой воспоминания о том, что никак не хочет
уйти из памяти, и чем поэт продолжает жить и сейчас. В почти
афористически кратком стихотворении «След» (Memory) поэт
так выразил это настроение:
Красивых я встречал,
И умных было две,
Да проку в этом нет.
Там до сих пор в траве,
Где заяц ночевал,
Не распрямился след.
(Перевод Г. Кружкова)
Начавшись как немного циничный отказ от романтических чувств, стихотворение неожиданно возвращается к ним
с помощью, казалось бы, совсем земного образа. Зайца в траве больше нет, но след его остался, и этот след исчезнувшего
прошлого не по силам стереть никаким красивым и умным
женщинам.
В другом стихотворении «Птица Феникс» (His Phoenix)
эта тема повернута немного иначе:
на подступах к зрелой поэзии
В Китае ли, в Испании императрица есть,
Безукоризненно бела, стройна, мила, нежна –
За это в день рожденья ей так расточают лесть,
Как будто Леда на земле вторично рождена.
И есть десятки герцогинь, милей всех жен земных –
А может быть, художник тот, который половчей,
Такими на портретах за плату сделал их…
Пускай! Знал птицу феникс я в дни юности моей…
Толпа их сквозь века пройдет, безжалостна, буйна,
И, может быть, придет пора, когда мужчинам всем
Смятенье сердца принесет красавица одна,
Моей красавице равна – но все же не совсем:
Не будет детской простоты и взора гордых глаз,
И тела, нет которого прекрасней и стройней…
О ней скорблю: как в оны дни, Бог властвует сейчас…
Пускай! Знал птицу феникс я в дни юности моей.
(Перевод В. Рогова)
Стихотворение написано в форме шутливой уличной
баллады о прекрасных дамах прошлого. Но последние полные
горечи строки вновь возвращают читателя к далекой возлюбленной, человеку и видению одновременно
1
.
Пожалуй, лучшим стихотворением, посвященным Мод
Гонн в этой книге, можно назвать «Разбитые мечты» (Broken
Dreams). Поэт в начале стихотворения снова пишет о начавшей увядать красоте любимой – в ее волосах уже появилась
седина, и молодые люди перестали заглядываться на нее. Ее
красота превратилась в легенду. Но, возможно, какой-нибудь
старик, которого она в свое время спасла, молится за нее на
смертном одре. Оттолкнувшись от одной из доктрин «Видения», согласно которой умершие вновь проживают свои жиз-
193
1
Rosenthal N. M. Op. cit. P. 180.
194
на подступах к зрелой поэзии
ни в обратном порядке, Йейтс говорит, что все переменится
за гробом, и он снова увидит любимую такой, какой она была
в юности. Да и сейчас она для поэта красивей всех, хотя ее маленькие руки и не гармонируют с величественной фигурой
Афины Паллады. Йейтс просит Мод остаться такой, как она
есть, и не плескаться в таинственном мистическом озере, где
все становятся совершенными. Земное несовершенство может быть прекраснее потустороннего абсолюта. Но эти видения исчезают в полуночи, не оставляя поэту ничего, кроме
смутных воспоминаний – «воздушных образов» (an image
of air). Они не приносят облегчения, и поэт вновь остается в
горьком одиночестве.
Несколько стихотворений книги посвящены Изольде
Гонн, которой поэт довольно сильно увлекся, потеряв надежду завоевать ее мать. Ей тогда уже исполнился двадцать
один год, и она стала красавицей. Эти стихи в основном
шутливы по тону. Йейтс говорит в них о разнице в их возрасте, но за шуткой он скрывает горечь безответного чувства, шаткую надежду на взаимность и тоску по убегающему
времени. Пример тому «Мраморный тритон» (Men Improve
with the Years). Тритоны, согласно поверьям, считались
морскими божествами низшего порядка, имевшими лишь
наполовину человеческий облик. В образе такого мудрого
старого тритона поэт и появляется перед юной красавицей
Изольдой, старясь убедить ее и себя, что мужчины становятся лучше с годами, хотя в глубине души, скорее всего, и сам
не верит в это:
Мечтаньями истомлен,
Стою я – немолодой
Мраморный мудрый тритон
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]