Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса
.pdf
на вершинах олимпа
зантию». Но поэт теперь уже даже не пытается уйти от посюстороннего мира с его круговоротом рождений и смертей,
приобщившись вечному искусству, но целиком принимает
этот мир с его неизбежной болью и кратковременными радостями, благословляя его в своих стихах.
Первые строки «Крови и луны» (Blood and the Moon), следующего стихотворения сборника, казалось бы, отталкиваются от последних строк «Разговора поэта с душой» – Йейтс
называет свой дом-башню благословенной. Но дальше мысль
поэта движется в этом весьма сложном стихотворении в ином
направлении. Башня Тор Баллили становится здесь своеобразным символом ирландской истории. За семь веков освященная луной башня видела так много крови. Парадоксальным образом благословение башни связано в этих строках с кровью и
энергией разрушения, но без них не бывает истории. История
же самой башни, как кажется поэту, теперь подходит к концу, о
чем свидетельствует пустеющая вершина Тор Баллили на фоне
полуразрушенных бойниц – Йейтс намеренно оставил комнату на самом верху башни пустой и не отреставрировал должным образом крышу.
277
Священна эта земля
И древний над ней дозор;
Бурлящей крови напор
Поставил башню стоймя
Над грудой ветхих лачуг –
Как средоточье и связь
Дремотных родов. Смеясь,
Я символ мощи воздвиг
Над вялым гулом молвы
И, ставя строфу на строфу,
Пою эпоху мою,
Гниющую с головы.
278
на вершинах олимпа
Современность враждебна башне. Тор Баллили со временем исчезнет, как исчезли знаменитый в древности маяк в
Александрии или пытавшиеся достать до неба вавилонские
башни-зиккураты; дом поэта подобен тем полуразрушенным
башням на вершине гор, которые строил в своем воображении
Шелли. Тор Баллили для Йейтса – одновременно реальность и
символ, противостоящий современности. Поэту представляется, что по ведущей вверх винтовой лестнице его дома в свое
время поднимались Голдсмит, Свифт, Беркли и Бёрк в период
наивысшего расцвета ирландской истории, ее запоздалого и
краткого Ренессанса двухвековой давности.
Но вопреки всей крови, пролитой на глазах у башни в
течение семи веков, свидетельница истории луна и сейчас
по-прежнему чиста. Она управляет движением событий, но
не равнозначна им, сохраняя незапятнанным свой полупризрачный свет.
На пыльных стеклах – бабочек ночных
Узоры: сколько здесь на лунном фоне
Восторгов, замираний и агоний!
Шуршат в углах сухие крылья их.
Ужели нация подобна башне,
Гниющей с головы? В конце концов,
Что мудрость? Достоянье мертвецов,
Ненужное живым, как день вчерашний.
Живым лишь силы грешные нужны:
Все здесь творится грешными руками;
И беспорочен только лик луны,
Проглянувшей в разрыв меж облаками.
(Перевод Г. Кружкова)
Мудрость – достояние мертвых, и ее символ – нереальный призрачный потусторонний лунный свет. Сила и власть
на вершинах олимпа
(power) – удел живых, и они неминуемо связаны с кровью и
землей. Стоящая на земле башня устремлена вверх к лунному свету и как бы связывает оба эти начала, столь важные для
людей. Недаром же льнущие к окнам башни ночные бабочки,
традиционный символ человеческой души, кажутся частью
лунного фона. Благодаря мерцающему освещению башня выглядит по-своему прекрасной и даже благословенной, но она
пуста наверху, и эта пустота символизирует закат ее некогда
славной истории, а с ней и всей современной цивилизации.
Так в позднем творчестве Йейтса возник еще один поэтический миф, связанный с ирландской историей. Ирландия
XVIII века стала для Йейтса символом аристократического
единства бытия, противостоящего безвременью сегодняшнего дня с его властью бездуховной агрессивной массы торжествующего мещанства.
Этот запоздалый по меркам Западной Европы Ренессанс
XVIII века в представлении Йейтса был связан, прежде всего,
с четырьмя знаменитыми личностями, которых он упомянул в «Крови и луне», – с Оливером Голдсмитом (1728–1774),
Джонатаном Свифтом (1667–1745), Джорджем Беркли (1685–
1753) и Эдмундом Бёрком (1729–1797). Все они были протестантами и принадлежали к так называемой Протестантской
Верхушке, или Протестантской Аристократии (Protestant
Ascendancy), которой поэт начал особенно сильно интересоваться несколько раньше. Хотя каждый из них внес свой индивидуальный вклад в культуру Ирландии, все они вместе, по
мнению поэта, заложили основы ирландской мысли.
Характеризуя Протестантскую Верхушку XVIII века,
Йейтс писал: «Рожденные в этом сообществе, Беркли с его верой в то, что абстрактные идеи – это просто слова, Свифт с его
любовью к совершенной природе, к гуингмам, и его неверием
279
280
на вершинах олимпа
в систему Ньютона и всякого рода машины, Голдсмит с его наслаждением мелочами обыденной жизни, которое шокировало современников, Бёрк с его убеждением, что все государства,
которые не сформировались постепенно, подобно лесным
деревьям, являются тираниями, нашли в Англии противовес
своим мыслям, что заставило их сформулировать их идеи в
четкой и ясной форме»
1
.
Подобное заявление поэта нуждается в некотором уточнении. Что же привлекло Йейтса в каждой из названных им
личностей?
В учении субъективного идеалиста Джорджа Беркли поэта, прежде всего, должен был привлечь протест против материалистических идей, которые, как уже говорилось, всегда
отталкивали Йейтса. Беркли утверждал, что в реальности существуют только дух, Бог и конечные духи и идеи, а материальный мир является лишь обманом наших чувств. Все, что
нами познается, воспринимается с помощью чувств, и потому объективная реальность схватывается также с помощью
чувств. «Бог – причина единообразия природы и ее непрерывного существования, когда она не воспринимается никаким
конечным умом; Бог порождает в воспринимающем субъекте идеи, образующие внешний мир», – утверждал философ.
Главное положение берклианской концепции «Существовать
значит быть воспринятым» своим спиритуализмом было
близко всю жизнь сражавшемуся с наследием позитивизма
ирландскому поэту-мистику. Согласно учению Беркли, идеи
не являются отражением вещей и не походят ни на что, кроме
самих идей. Беркли отрицал общие абстракции философии
типа материи и материальной субстанции, о чем выше сказал
1
Jeffares N. A. Op. cit. P. 326.
на вершинах олимпа
Йейтс («абстрактные идеи – это просто слова»), видя в материи косное неразумное нечто, которое, однако, влечет к себе
человеческий разум. Но это отрицание никак не затрагивало
идеи Бога, доказательству существования которого философ,
принявший сан епископа, уделил очень много внимания. Размышляя о месте Беркли в современной Ирландии, Йейтс сказал: «Современная ирландская мысль родилась два с лишним
века назад, когда Беркли в трех или четырех предложениях дал
определение механистической философии Ньютона, Локка и
Гоббса, английской философии того времени, и, мне кажется,
и сегодняшнего дня, и написал “Мы, ирландцы, с этим не согласны” или что-то в подобном роде»
1
.
Эдмунд Бёрк, которого, как и Голдсмита, Йейтс в молодости считал частью английской традиции и был к нему равнодушен, теперь заинтересовал поэта главным образом своим
откровенным консерватизмом, убеждением в том, что любые
реформы в обществе должны происходить путем эволюции,
медленно и постепенно. В одной из лекций, прочитанных в
1925 году, поэт заявил, что Бёрк доказал, что «государство является деревом, а не механизмом, который можно разобрать
по частям и потом снова собрать, но дубом, который рос
в течение веков»
2
. По мнению Йейтса, заслуга Бёрка состояла
в том, что он вернул политической мысли чувство истории.
В «Размышлениях о Французской революции» (1790) Бёрк,
как известно, резко выступил против французских революционеров, заявив, что они порвали с традициями и ценностями
предков, уничтожив духовные ресурсы нации и ее культурно-идеологическое наследие. Бёрк также выступил в защиту иерархической системы общества, утверждая, что любое
1
Ibid. P. 328.
2
Ibid. .
281
282
на вершинах олимпа
перераспределение собственности должно обернуться катастрофой. «Когда из жизни уйдут старые обычаи и правила,
потери будут невосполнимы. С этого момента у нас нет больше компаса, и мы не знаем, в какой порт мы плывем», – писал
Бёрк. Подобные взгляды как нельзя лучше соответствовали
элитарно-аристократическим настроениям позднего Йейтса.
Что же касается Оливера Голдсмита, то Йейтсу, судя по
выше приведенным словам, в зрелые годы стала близка пасторально-идиллическая поэтизация обыденной жизни, мирного досуга и скромных радостей, которая столь очевидно
присутствует в романе «Векфилдский священник» (1766), прославившем имя Голдсмита как талантливого представителя
английского сентиментализма. Эти тенденции отчасти видны
и в знаменитой поэме Голдсмита «Покинутая деревня» (1770).
Кроме того, возможно также, что Голдсмит благодаря своей
патриархальной пасторали виделся Йейтсу и в качестве своеобразной противоположности Свифту, в качестве некого противовеса бурлящим эмоциям автора «Путешествий Гулливера»
(1727), что придавало нужную объемность придуманной поэтом картине ирландского XVIII века.
Свифт особенно интересовал Йейтса. В одной из статей
в 1934 году поэт сказал, что читает Свифта месяцами подряд, Бёрка и Беркли реже, а Голдсмит манит к себе и ждет
В приведенном выше отрывке, рассуждая о любви Свифта к
«совершенной природе, к гуигнгнмам, и его неверии в систему Ньютона и всякого рода машины», Йейтс отсылает нас к
«Путешествиям Гулливера». В третьем путешествии Гулливера
на остров Ла Пута Свифт, действительно, подверг сокрушительной критике современную механистическую науку, и это
1
.
1
Jeffares N. A. Op. cit. P. 326.
на вершинах олимпа
очень импонировало Йейтсу, думавшему точно так же. Если
же говорить о «любви» Свифта к гуигнгнмам, то ясно, что поэт
трактовал этот сложный и многозначный роман вполне традиционно. Он усматривал в четвертом путешествии Гулливера
в страну лошадей (гуигнгнмов) не сатирическую антиутопию,
высмеивающую разумных, но бесчувственных лошадей, но
видел в них некий утопический идеал, который противостоит людям, превратившимся в обезьяноподобных йеху. Иными
словами, для Йейтса «Путешествия Гулливера» – роман-предупреждение, фантазии которого в эпоху смены цивилизаций
начали уже претворяться в жизнь – механистическая наука
возобладала, а люди, дав волю разрушительным инстинктам,
стали превращаться в йеху.
В посвященной Свифту пьесе «Слова на оконном стекле»
(1930) Йейтс развил эти мысли подробнее. Автор Гулливера
воплощает здесь дорогие сердцу поэта традиции аристократического консерватизма, власти интеллекта и силы чувств,
которые уступили место господству бездуховной демократии
и буржуазной ограниченности. Действие пьесы происходит
в современной Йейтсу Ирландии во время спиритического
сеанса в доме, где некогда бывал Свифт. Люди, пришедшие на
сеанс, и вся мещанская обстановка дома воплощают упадок
традиции, к которой принадлежал Свифт. Во время сеанса появляются духи Свифта и любившей его и преданной ему Ванессы. Пьеса, однако, не дает прямого ответа, почему Свифт не
разделил чувств любивших его женщин – Стеллы и Ванессы.
Но косвенный ответ здесь есть. Свифт как будто бы предвидел,
что механистическая философия, высмеянная им в романе,
вскоре победит, и все близкие ему духовные ценности будут
попраны. Он так боялся этого, что не захотел создать семью и
стать отцом.
283
284
на вершинах олимпа
Таким образом, Свифт превратился для Йейтса в прозорливого обличителя зол сегодняшнего дня с его торжеством
уравнительной демократии и бездуховного материализма,
образцом праведного гнева, абсолютной честности и гордого одиночества, противостоящих упадку современного мира.
В одной из поздних статей Йейтс так написал об этом: «Вместо иерархического общества, где все люди различны, пришла
демократия; вместо науки, которая вновь открыла Мировую
Душу, ее опытов и наблюдений, подтверждающих размышления Генри Мора
этот мир вигов, пока не впал в ярость»
1
, пришел материализм: Свифт глядел на весь
2
.
Проникнувшись духом так понятого им ирландского
XVIII века, Йейтс отождествил себя с этой традицией. Поэт, родившийся в семье средних буржуа, отныне видел себя аристократом, принадлежащим к Протестантской Верхушке, одним
из последних хранителей ее устоев и образа жизни, и не стеснялся постоянно говорить и писать об этом. Так, например,
выступив с речью в Сенате по поводу предполагаемого запрета
разводов в 1925 году, Йейтс заявил: «Мне кажется трагичным,
что спустя всего три года после обретения независимости
мы вынуждены обсуждать меру, которую меньшинство нации
считает крайне тиранической
3
. Я горд назвать себя типичным
представителем этого меньшинства. Мы, против кого вы принимаете эти меры, не мелкие людишки. Мы принадлежим к одному из великих родов Европы. Мы дали миру Бёрка; мы дали
Свифта; мы дали Эммета; мы дали Парнелла. Мы создали бо1ль-
1
Генри Мор (1614–1687) – один из так называемых кембриджских платони-
ков, ученых-богословов XVII века, которые пытались преобразовать рациональную форму христианства с помощью неоплатонизма.
2
Ross D. A. Op. cit. P. 556–557.
3
Большинство ирландцев – католики, возражавшие против разводов.
на вершинах олимпа
шую часть современной литературы этой страны. Мы создали
лучшее в ее политической мысли. Но я не жалею о случившемся. Благодаря этому я, а если не я, то мои дети, сможем узнать,
сохранили ли мы запас жизненных сил или нет … Если мы не
утратили их, то ваша победа будет краткой, а ваше поражение
окончательным, и когда оно наступит, эта нация возродится»
Но чем дальше шло время, тем сильнее Йетсу казалось, что запас сил близится к концу, и сама эта традиция умирает.
Подобные настроения видны в двух стихотворениях,
посвященных старинному особняку леди Грегори, где поэт
гостил в течение многих лет. В 1927 году ирландское правительство заставило леди Грегори продать особняк и земли,
окружавшие поместье, а ей самой разрешили остаться в особняке не как хозяйке, но как жильцу до смерти, после чего дом
предполагалось снести. В первом из стихотворений «Парк в
Куле, 1929» (Coole Park, 1929), написанном в элегической манере, Йейтс, вспоминая прошлое, размышляет об особняке
и его престарелой хозяйке. В былые дни здесь гостили люди,
знавшие и ценившие искусство, – поэт и ученый Дуглас Хайд
(1860–1949), сам Йейтс, в молодости страдавший от неуверенности в себе, драматург Джон Синг и два погибших на войне
племянника хозяйки Джон Шоу-Тейлор и Хью Лейн. Леди Грегори стойкостью своего характера и силой таланта объединяла их всех, направляла их жизнь и служила для них путеводной
звездой, «компасом», а ее дом являлся образцом исчезающего
ныне единства бытия и подобной ускользающему танцу славы
уходящей традиции. В последней строфе, как положено в эпитафиях, Йейтс, обращаясь к проходящему мимо путешественнику, ученому и поэту, просит их остановиться среди развалин
285
1
.
1 Foster R. F. W. B. Yeats: A Life. II: The Arch-Poet. Oxford, 2003. P. 297–298.
286
на вершинах олимпа
Кула и вспомнить его былую славу в век, который и сам подходит к концу, хотя ростки, пробивающиеся сквозь камни развалин, и намекают на возможное возрождение в новой жизни.
Второе стихотворение «Парк в Куле и Баллили, 1931»
(Coole Park and Ballylee) тоже написано в форме элегии. Оно
гораздо сложнее и глубже. Йейтс размышляет в нем не только о леди Грегори и ее особняке, но и о традиции Ирландии
XVIII века, да и обо всей уходящей цивилизации Запада. Природа здесь, как бы отражая настроение поэта, надела трагические котурны. Под окнами Тор Баллили, дома поэта, тек ручей,
который, уходя под землю, впадал в озеро, расположенное
рядом с поместьем леди Грегори и ее особняком. Оба дома
неразрывно связаны. Но ручей – еще и символ души, проходящей земное странствие и готовящейся к исходу. Лебедь,
другой символ души, но также и символ вдохновения, своей
величавой красотой устраняющий все недостатки знания и
незнания, неожиданно взмывает ввысь с берегов озера и исчезает, «неизвестно почему». Так исчезает и слава минувшего.
Леди Грегори доживает последние дни в своем доме, полном
старинных книг, картин и статуй. Многие поколения были
счастливы в этом доме, но теперь его хозяйка, как и он сам,
прощаются с жизнью. К этой великой традиции прошлого
поэт причисляет и самого себя. Он и леди Грегори принадлежат к «последним романтикам», писавшим о «традиционных
святынях и красоте», о том, что может облагородить человека
и возвысить стих. Но теперь все изменилось, и крылатый конь
поэзии с седлом Гомера на спине скачет без всадника там, где
проплывает лебедь в сгущающихся сумерках.
Отсылка к Гомеру очень широко раздвигает границы стихотворения. Благодаря ей традиция «последних романтиков»
ассоциируется теперь уже не только с романтической поэзи-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]