Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса

Цикл заключает написанное в форме сонета стихотворе­ние «Гора Меру» (Meru). Его темой является неумолимое дви­жение времени, изменчивость (mutability), влекущая за собой смену эпох истории. Английские поэты начиная с Э. Спенсера не раз обращались к этой теме. Отдали ей дань и романтики, в том числе и любимый Йейтсом Шелли. Вот, например, как Шелли раскрыл ее в знаменитом стихотворении «Озимандия» (1817), также написанного в форме сонета:

Sic transit Gloria mundi – Все в мире преходяще, в том чис­ле слава и могущество, и ничто не вечно, кроме искусства, да и оно тоже ветшает от времени.

Для Йейтса такого вывода уже мало. Поэт повернул эту хо­рошо знакомую тему в духе собственной мифологии. Для него иллюзией являются не слава и могущество, но сами сменяю­щие друг друга цивилизации:

В оставшиеся несколько лет жизни Йейтс работал необы­чайно интенсивно. Вдохновение больше не покидало его. Он остро чувствовал приближение смерти, стараясь успеть как можно больше. Поэт сочинял новые стихи и пьесы, писал про­зу, редактировал и переделывал прежние сочинения, готовя их окончательную редакцию. Так появились «Новые стихотворе­ния» (New Poems, 1938), которые затем вместе с другой лири­кой по желанию самого поэта вошли в сборник «Последние стихотворения» (Last Poems, 1939), опубликованный уже по­сле смерти автора.

Иногда спуск исполнен страданий, но он может про­ходить и в радости. Это слово уместно. Я вновь представляю себе Сизифа, спускающегося к своему камню. В начале были страдания. Когда память наполняется земными образами, когда непереносимым становится желание земного счастья, бывает, что к сердцу подступает печаль: это победа камня, это сам камень. Слишком тяжело нести безмерную ношу в скор­би. Таковы наши ночи в Гефсиманском саду. Но сокрушающие нас истины отступают, как только мы распознаем их. Так Эдип вначале подчинялся судьбе, не зная о ней. Трагедия начинает­ся вместе с познанием. Но в то же мгновение слепой и отча­явшийся Эдип сознает, что единственной связью с миром для него остается нежная девичья рука. Тогда-то и раздается его высокомерная речь: “Несмотря на все невзгоды, преклонный возраст и величие души заставляют меня сказать, что все хоро-

шо”. Эдип у Софокла, подобно Кириллову у Достоевского, дает нам формулу абсурдной победы. Античная мудрость соединя­ется с современным героизмом»

мися взойти на гору. Аскет, ученик, твердый камень – вечные символы чувственного Востока. Героический крик посреди отчаяния. Но нет, я ошибся, у Востока всегда есть решения, и потому он не знает трагедии. Это мы, а не Восток, издаем геро­ический крик»

Отойдя немного в сторону, заметим, что противопостав­ление Востока и Запада, а точнее, Европы и Азии постоянно занимало воображение Йейтса. Как установили исследовате­ли, положительными сторонами Азии поэту казались просто­та, естественность, неукоснительное исполнение долга и сила традиции, а негативными – отсутствие формы, неопределен­ность, необъятность, абстрактность, аскетизм и покорность. Европа же, согласно этой классификации, отличалась инте­ресом к истории, ясными пропорциями, телом, конкретно­стью и агрессией. Христианство для Йейтса было продуктом Востока, а греческая и римская цивилизации, равно как и Ре­нессанс, принадлежали Западу. Поэт считал, что цивилизация, грядущая на смену нынешней, будет по преимуществу азиат­ской. Выражаясь его словами, некогда побежденный Эдипом сфинкс теперь должен победить Эдипа

Но от трагедии нельзя уйти в политику или просто отмах­нуться. Йейтс считал, что именно исполненное трагического веселья искусство и нужно теперь, когда играется последний акт пьесы истории. «Гамлет и Лир – веселые люди», они побе-

дили страх. Они не плачут потому, что в момент катастрофы им неожиданно открылась преображающая все несчастья ра­дость. Перед закрытием занавеса трагедия достигает кульми­нации, и ее герои в своем поражении с весельем встречают ко­нец. Им дано увидеть разверстое небо (Heaven blazing into the head), и это и есть «трагедия в полный рост».