Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса
.pdf
на подступах к зрелой поэзии
Над текучей водой.
Каждый день я гляжу
На даму души своей
И с каждым днем нахожу
Ее милей и милей.
Я рад, что сберег глаза,
И слух отменный сберег,
И мудрым от времени стал,
Ведь годы мужчине впрок.
И все-таки иногда
Мечтаю, старый ворчун:
О, если бы встретиться нам,
Когда я был пылок и юн!
И вместе с этой мечтой
Старясь, впадаю в сон,
Мраморный мудрый тритон
Над текучей водой.
(Перевод Г. Кружкова)
Жене в этой книге Йейтс посвятил стихотворение «Соломон царице Савской» (Solomon to Sheba). Подобно царице
Савской, она принесла в жизнь поэта любовь и новые знания,
дав импульс его творчеству:
195
Так пел Соломон царице,
Целуя тысячу раз
Ее арабские очи:
«Нет в мире мудрее нас,
Открывших, что если любишь,
Имей хоть алмаз во лбу,
Вселенная – только лошадь,
Привязанная к столбу».
(Перевод Г. Кружкова)
196
на подступах к зрелой поэзии
Семь стихотворений книги, объединенных в маленький
цикл, посвящены «Умирающей даме» (Upon A Dying Lady), Мабель Бирдслей, сестре знаменитого художника-декадента, которая стойко боролась с раком, сохраняя спокойствие и веселое расположение духа. Она сказалa Йейтсу, когда он пришел
навестить ее в больнице: «Хиромант предсказал мне, что в сорок два года моя жизнь повернется к лучшему – вот я и проведу
сорок второй год на небесах». Поэт был восхищен ее стойкостью духа и очарован ее поведением. Но все эти стихотворения он написал еще в 1913 году, хотя не стал публиковать их до
смерти Мабель в 1916-м.
Несколько стихов книги напрямую связаны с «системой» поэта и целиком опираются на ее положения. Таково
стихотворение с латинским названием «Ego Dominus Tuus»
(Я твой господин), где Йейтс в диалоге между hic (этот) и
ille (тот) рассуждает, как добиться поэтического мастерства.
Чтобы найти его, нужно отыскать свою антитетическую маску, свое «анти-я». Так якобы сделал в жизни не очень воздержанный Данте, придумав Беатриче, и так поступил живший
в бедности и страдавший от неизлечимой болезни Китс,
открывший читателям мир радостной красоты. Эти сопоставления, озвученные ранее в прозе, теперь появились и
в поэзии.
Другое стихотворении в том же роде – «Фазы луны» (The
Phases of the Moon), диалог между выдуманными поэтом еще
в 90-е годы Майклом Робартисом и Оуэном Ахерном, воплощающими полюсы субъективного и объективного начал, где
Йейтс изложил свою теорию о двадцати восьми циклах луны,
управляющих жизнью людей. На наш взгляд, и «Ego Dominus
Tuus», и «Фазы луны» слишком зависят от «системы» и удались
больше отдельными строками и образами, чем в целом.
на подступах к зрелой поэзии
Тем не менее зрелый Йейтс с его уверенным мастерством
все же уже виден в нескольких стихотворениях книги. Новые
ноты отчетливо слышны в открывающих ее «Диких лебедях в
Куле», которые и дали название всему сборнику:
Деревья в осеннем великолепье,
Сухие тропинки шуршат,
Октябрьским вечером тихие воды
Отражают тихий закат;
У берега лебеди, в эту осень
Их пятьдесят восемь.
Девятнадцатый раз меня обступает
Осенняя благодать
С поры, как сюда я забрел впервые
И стал лебедей считать,
И, как всегда, они в тихую высь
На звонких крылах взвились.
Увидел я дивных этих пернатых,
И сердце мое в тоске,
Все изменилось с поры, как впервые
Я вышел лесом к реке
И крыльев услышал набатный гул,
И облегченно вздохнул.
197
Неутомимо, пара за парой,
Стая влюбленных плывет
В дружественном прохладном потоке
Или пускаются в лёт;
От расстояний и сроков страсть
В птицах не может пропасть.
Как прежде, они придают пейзажу
Таинственную красоту;
198
на подступах к зрелой поэзии
Где они будут вить свои гнезда,
Чью встревожат мечту,
Когда мне однажды серый рассвет
Шепнет, что их уже нет?
( Перевод А. Сергеева)
По сравнению с другими в книге, «Дикие лебеди в Куле» –
внешне довольно простое стихотворение, сразу же захватывающее читателя своей плавной и величавой музыкой. Речь
поэта близка разговорным интонациям, но звучит немного
приподнято, а сочетание более длинных и кратких строк по
образцу баллады с порой неточными рифмами (например,
stones и swans) придает стиху слегка гипнотическую силу. Содержание стихотворения как будто не требует особого комментария. Пожилой поэт, вновь посетивший имение леди
Грегори, следит за стаей диких лебедей, плавающих в прудах,
восхищаясь их таинственной красотой и неутомимой энергией. Но за этой внешней простотой скрывается сложная ассоциативная работа ума и многозначный смысл, своими корнями глубоко уходящий в романтическую традицию.
«Дикие лебеди в Куле» написаны в стиле популярных в
конце XVIII – начале XIX века стихотворений на тему, которую условно можно назвать «вновь я посетил» (revisit poems).
В них авторы обычно рассказывали о повторном посещении
какого-либо места и описывали его красоты, заново ожившие
перед ними, размышляя об увиденном. Наиболее известным
образцом такой поэзии стало «Тинтернское аббатство» Вордсворта (1798), которое Йейтс, конечно же, прекрасно знал.
Пейзаж здесь напрямую связан с ассоциативной памятью
лирического героя и отражает сложное состояние его души.
Прошлое, искусно спрятанное в подтексте «Тинтернского
на подступах к зрелой поэзии
аббатства», но от этого не менее реальное, создает нерасторжимую связь, особое поле напряжения между Вордсвортом
сегодняшнего дня, поэтом осознавшим свое призвание и сумевшим найти душевное равновесие, и мятущимся юношей
пятилетней давности. Без прошлого настоящее было бы невозможно. В конце стихотворения внешнее и внутреннее,
пейзаж и состояние души, настоящее, прошлое и будущее,
радость и грусть сливаются в едином моменте созерцания, и
читатель видит перед собой Вордсворта, прошедшего трудный путь роста, потерь и обретений, но нашедшего себя и
раскрывшего свой талант.
Исходные ситуации «Тинтернского аббатства» и «Диких лебедей в Куле» вполне сопоставимы. Йейтс как будто бы
следует образцу Вордсворта. Вновь приехав в поместье леди
Грегори, он также предается интроспекции и вспоминает
прошлое, чтобы понять настоящее. Но внутреннее состояние
обоих поэтов – абсолютно различно. Когда-то в прошлом,
когда Йейтс в первый раз приехал в гости к леди Грегори, он
тоже был мятущейся душой, как и юный Вордсворт. Но теперь
ему уже пятьдесят один год, и, в отличие от автора «Тинтернского аббатства», он так и не сумел обрести покой. Йейтс написал стихотворение в 1916 году, после того как Мод Гонн
теперь уже в последний раз отказала ему. Однако его больше
волнует не столько сам вполне ожидаемый отказ Мод, сколько
спокойствие, с которым он его принял. Значит ли это, что с
ушедшей молодостью у него угасли и чувства и исчез тот лучезарный свет, который символизировал вдохновение в «Оде о
бессмертии» Вордсворта? Неужели и он, как большинство поэтов-романтиков, достиг пика своих возможностей в юности
и теперь обречен на творческое бесплодие? Эти вопросы прямо не высказаны Йейтсом, но они звучат в подтексте «Диких
199
200
на подступах к зрелой поэзии
лебедей», в образном противопоставлении свободы полета
вольных птиц осеннему пейзажу природы и воплощенному
им горькому состоянию души поэта.
Казалось бы, смысл стихотворения прямо противоположен выводам, к которым пришел Вордсворт в «Тинтернском
аббатстве». Ведь спокойствия и гармонии в душе поэта нет. Но
такое впечатление обманчиво. Само отточенное мастерство
Йейтса, без всяких видимых усилий льющийся стих «Диких
лебедей в Куле» опровергает подобный вывод. Вопреки всей
горечи чувств перед читателями предстал абсолютно уверенный в себе и своем искусстве художник, который, как и Вордсворт, наконец, после долгих поисков нашел себя, свое новое
«анти-я», свою антитетическую маску, противоположную его
юношескому лицу. И в этом победа поэта над временем, быть
может, и охладившим его чувство, но отнюдь не лишившим
его вдохновения.
Что же касается образа вольной стаи лебедей, то здесь, по
мнению критиков, слышна явная перекличка с «Аластором»
Шелли:
И, наконец, на берегу Хорезмском
Свой шаг замедлил он среди
Болот зловонных; к берегу морскому
Его тянуло; лебедь плавал там
Средь камышей в малоподвижных водах.
Он подошел, и лебедь взмыл на крыльях
Могучих в небо, высоко над морем
Вычерчивая яркую стезю.
За лебедем следил он жадно: «Птица
Прекрасная, к родному ты стремишься
Гнезду, где нежная подруга шею
Пуховую с твоей сплетет,
Сияньем ясных глаз тебя встречая.
на подступах к зрелой поэзии
А я? Кто я? Зачем я здесь, хоть голос
Мой сладостней твоей предсмертной песни,
И шире дух, и стан мой соразмерней
Прекрасному, зачем я расточаю
Себя, хоть воздух глух, слепа земля,
А в небе нет мне отзвука?
(Перевод В. Микушевича)
Лебедь у Шелли – символ романтического поиска абсолюта, который одинокий поэт, наделенный бо1 льшими возможностями, более сладостным голосом, чем птица, однако,
все же не может воплотить в жизни, поскольку природа с ним
разобщена
1
. Вслед за Шелли Йейтс тоже, возможно, видел воплощенный в лебедях символ романтического поиска, но для
него птицы, чья страсть от «расстояний и сроков… не может
пропасть», служили еще и контрастом его погасшему чувству.
Образ серого рассвета, который однажды шепнет поэту, что
птиц уже нет, немного загадочен. Критики считают, что он,
скорее всего, означает надвигающуюся смерть, за которой
чувства, согласно «системе», возродятся с их былой силой
Но так ли это? Или, может быть, день, когда поэт проснется,
не увидев лебедей, станет днем его нового открытия себя и
возрождения чувств еще здесь, как это вскоре и случилось с
Йейтсом?
Так балладная строфа, в основном имевшая в ранней
поэзии Йейтса традиционно повествовательную функцию,
теперь стала средством для лирической медитации и философских размышлений, что стало неотъемлимым свойством
многих поздних баллад поэта, особенно в таких его циклах,
как «Женщина в юности и старости» и «Три куста».
1
Bloom H. Op. cit. P. 192.
2
Ellmann R. The Identity of Yeats. P. 253.
201
2
.
202
на подступах к зрелой поэзии
Новые ноты слышны и в элегии на смерть сына леди Грегори «Памяти майора Роберта Грегори» (In Memory of Major
Robert Gregory), погибшего на фронте в январе 1918 года. Сам
поэт, редко бывший довольным собой, считал ее одной из своих безусловных удач. Очень довольной осталась и леди Грегори, сказавшая, что она счастлива потому, что благодаря этой
элегии ее сына будут помнить. Сейчас, однако, кажется, что
стихотворение, где, безусловно, слышен властный голос позднего Йейтса и провозглашены его идеалы единства бытия, все
же удалось как своеобразный tour de force, где герой предстал
тем, кем при жизни никогда не был.
В 1917 году Йейтс купил расположенную недалеко от поместья леди Грегори старинную норманнскую башню Тор Баллили, которую он вскоре превратил в свою летнюю резиденцию в Ирландии. Элегия начинается с того, что, сев у камина в
своем новом доме, поэт вспоминает близких ему людей, которые больше не могут разделить с ним ужин и дружескую беседу:
Теперь, живя безвыходно в дому,
Неспешно перечислю тех, кому
За ужином не длить беседу ныне,
Покуда торф горит в камине,
Не разойтись по спальням в час ночной, –
Всех тех, кто был пытлив и зорок,
Кто был мне в молодости дорог,
Всех мертвых, кто сегодня предо мной.
На ум поэту приходят имена Лайонела Джонсона, увлекавшегося античностью, искавшего в поэзии субъективные идеалы и отгородившегося от жизни – «Любивший мудрость, а не
смертный род». Второй друг – Синг, наоборот, был объективным художником, черпал материал для своих пьес из жизни
на подступах к зрелой поэзии
простых крестьян на Аранских островах. Третий – дядя по материнской линии Джордж Поллексфен, который в молодости
славился как замечательный наездник, а в старости увлекся
астрологией, решив, что только звезды, а не сам человек, решают повороты судьбы.
Все они, столь разные и непохожие друг на друга, уже давно ушли из жизни, и поэт так или иначе смирился с этой утратой. Иное дело недавняя гибель Роберта Грегори:
О них, со мою бывших в жизни прежней,
Я думать реже стал и безмятежней,
И вспоминать без боли о любом
Из них – как бы смотря в альбом,
Я свыкся с тем, что их удел – могила;
Но свыкнуться невмоготу,
Что смерть, творя неправоту,
И «Сидни» нашего не пощадила.
Йейтс называет Роберта Грегори «наш» Сидни, сравнивая
его со знаменитым английским поэтом, отважным воином и
куртуазным придворным Филипом Сидни (1554–1586). Такое
сравнение может показаться странным, если вспомнить, что
Йейтс и Роберт не очень ладили при жизни – молодой человек ревновал поэта к матери. Но панегирический жанр траурной элегии не требовал особого портретного сходства – так
было у Милтона в «Лисидасе», посвященном памяти Эдварда
Кинга, так было и у Шелли в «Адонаисе», воспевшем Китса. Для
Йейтса Роберт в элегии неожиданно превратился в воплощенный идеал ренессансного универсального человека –
художника (Роберт занимался живописью и архитектурой),
блестящего спортсмена и храброго военного одновременно,
человека, наглядно воплотившего единство бытия. При этом
203
204
на подступах к зрелой поэзии
Роберт как бы совместил в себе те идеалы, к которым по отдельности стремились Лайонел Джонсон, Синг и Джордж Поллексфен, уравновесив полюсы активной и созерцательной
жизни:
Его пророчил нам кристалл мечты
Художником, вживляющим в холсты
Прохладу скал, кривые ветви терна,
Мы это видели бесспорно,
И знанье свято в сердце берегли:
Солдат, наездник и ученый,
При этом – даром облеченный
Собой умножить радости земли.
Но сейчас иное время, Европа клонится к закату, и гармонично развитые люди эпохи Ренессанса больше не нужны.
Люди, подобные Роберту, не могут дожить до седых волос. Выражаясь словами Марциала, которые Йейтс взял эпиграфом к
элегии: «Жизнь несравненных кратка, и редко дается им старость»:
Солдат, наездник и ученый,
К пределу смерти увлеченный,
Кем стал бы он, дожив до седины?
(Перевод Е. Витковского)
Интересно отметить, что тот же эпиграф из Марциала
стоит и в элегии поэта-метафизика XVII века Авраама Каули (1618–1667) «На смерть мистера Харви». Йейтс знал эту
элегию – форма строфы его стихотворения следует образцу, предложенному Каули. Обратившись к элегии «На смерть
мистера Харви», Йейтс косвенным образом откликнулся на
вошедшую в те годы в моду поэзию метафизиков, довольно
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]