Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса
.pdf
на вершинах олимпа
Противопоставление земного небесному, тленного вечному, которое играло такую большую роль в византийской
живописи, послужило основой, на которой Йейтс и построил «Плавание в Византию». Само же плавание (путешествие)
служит здесь метафорой духовного преображения поэта, его
перерождения благодаря встрече с бессмертным искусством
прошлого.
I
Тут старым нет пристанища. Юнцы
В объятьях, соловьи в самозабвенье,
Лососи в горлах рек, в морях тунцы –
Бессмертной цепи гибнущие звенья –
Ликуют и возносят, как жрецы,
Хвалу зачатью, смерти и рожденью;
Захлестнутый их пылом слеп и глух
К тем монументам, что воздвигнул дух.
II
Старик в своем нелепом прозябанье
Схож с пугалом вороньим у ворот,
Пока душа, прикрыта смертной рванью,
Не вострепещет и не воспоет –
О чем? Нет знанья выше созерцанья
Искусства нескудеющих высот:
И вот я пересек миры морские
И прибыл в край священный Византии.
III
О мудрецы, явившиеся мне,
Как в золотой мозаике настенной,
В пылающей кругами вышине,
Вы, помнящие музыку вселенной! –
Спалите сердце мне в своем огне,
Исхитьте из дрожащей твари тленной
Усталый дух: да будет он храним
В той вечности, которую творим.
257
258
на вершинах олимпа
IV
Развоплотясь, я оживу едва ли
В телесной форме, кроме, может быть,
Подобной той, что в кованном металле
Сумел искусный эллин воплотить,
Сплетя узоры скани и эмали, –
Дабы владыку сонного будить
И с древа золотого петь живущим
О прошлом, настоящем и грядущем.
(перевод Г. Кружкова)
Йейтс написал «Плавание в Византию» в 1926 году, позднее, чем большинство других стихотворений «Башни», и оно
впитало в себя уже знакомые мотивы этой книги. «Горечь ирландских раздоров» подспудно сквозит уже в первой фразе
стихотворения – «Тут старым нет пристанища». Но Ирландия
прямо не названа здесь – Йейтс прощается в первой строфе
вообще с царством всего бренного и преходящего. При этом,
однако, сам посюсторонний мир с его беспрерывным круговоротом рождений и смертей, где нет места высшим духовным
ценностям, исполнен поистине завораживающей энергией,
«чувственной музыкой», которая одновременно притягивает и
отталкивает поэта. В первой же строфе возникает и тема дряхлости тела поэта, отгораживающей его от бурлящей энергии
мира, и юности его «поющей» души.
Эта тема более полно развита во второй строфе, где Йейтс
с помощью фантазии отправляется в мысленное путешествие
в Византию эпохи Юстиниана. Сам старый поэт – воронье пугало – был бы подвластен законам тления и смерти современного мира, если бы не его поющая в экстазе душа. Но это уже
совсем иная музыка – ведь пению душа учится у вечно юных
памятников византийского искусства. С помощью такого пе-
на вершинах олимпа
ния одежды дряхлой плоти можно сбросить, приобщившись
к вечности, запечатленной в нетленных творениях искусства.
В третьей строфе стихотворения как контраст к обреченным смерти рыбам, птицам и людям, населяющим Ирландию,
возникают образы объятых божественным пламенем аскетовмудрецов, которые глядят с мозаик церквей Константинополя.
Поэт просит этих святых сойти с церковных стен, обучить его
душу пению и, испепелив его сердце, приобщить его к вечному
искусству. Очистительный огонь должен сжечь все тленное и
преходящее и духовно переродить поэта.
Расставшись со своим бренным старческим телом, которое должно сгореть в этом огне, поэт решает больше не воплощаться в земную оболочку. Он хочет стать механической
золотой птицей, которая, по рассказам путешественников,
порхала в ветвях искусственного дерева у трона византийского императора. Такая птица будет свободна от прихотей плоти
и законов времени и сможет восславить в песнях «прошлое,
настоящее и грядущее».
Как подметили критики, каждая из четырех строф стихотворения имеет свое месторасположение
1
. Вначале это Ирландия как царство бренного и преходящего. Потом «святой
град» Константинополь. Далее собор Святой Софии с его мозаиками святых. И, наконец, императорский дворец, где поет
золотая птица. Святые, к которым обращается герой стихотворения в третьей строфе, изображены на иконах. Но сами
они находятся не в соборе Святой Софии, а в вечности, в пламени священного огня Божией Славы. Этот огонь очищает и
освящает, приобщая к вечности. Однако герой стихотворения
все же – не святой, и общество святых не для него. Он поэт,
259
1
Vendler H. Our Secret Discipline. Yeats and Lyric Form. Cambridge, Massachusets,
2007. P. 31–34.
260
на вершинах олимпа
и потому он и хочет воплотиться в произведение искусства, в
золотую механическую птицу, чтобы после смерти остаться
историком прошлого, летописцем настоящего и пророком
будущего.
Достаточно неожиданное решение. Бежав от царства
бренного и преходящего, от душной горечи ирландских раздоров и приобщившись к нетленным памятникам искусства,
Йейтс вновь вернулся на землю, чтобы воспеть быстротечные печали и радости человеческого бытия, «прошлое, настоящее и грядущее». Выбор, мало отвечающий спиритуалистическому искусству византийской живописи, но типичный
для позднего Йейтса. Ведь именно такова природа искусства,
причастного вечности. Как совершенно справедливо заметил ирландский художник С. Мур, Гомер и Шекспир ведь тоже
пели о прошлом, настоящем и будущем.
Таким образом, две важнейшие темы поэзии Йейтса –
устремленность к трансцендентному, характерная для близких символизму стихов «Розы» и «Ветра в камышах», и возникшее в противовес этому обращение к земному в лирике
«Ответственности» – теперь как бы слились вместе, определив сложный поэтический синтез поздних стихотворений,
где реальность и фантазия подчас неразделимы.
Интересно, что византийские памятники Равенны, поразившие воображение Йейтса, привлекли к себе и Блока.
В 1909 году в письме к матери Блок так описал этот итальянский город: «В Равенне мы были два дня (…) Городишко спит
крепко, и всюду – церкви и образа первых веков христианства. Равенна – сохранила лучше всех городов раннее искусство, переход от Рима к Византии. И я очень рад, что нас туда
послал Брюсов; мы видели могилу Данта, древние саркофаги,
поразительные мозаики, дворец Теодориха. В поле за Равен-
на вершинах олимпа
ной – среди роз и глициний – могила Теодориха. В другую
сторону – древнейшая церковь, в которой при нас отрывали
из-под земли мозаичный пол IV–VI века. Сыро, пахнет как в
туннелях железной дороги, и всюду гробницы. Одну я отыскал под алтарем, в темном каменном подземелье, где вода
стоит на полу. Свет из маленького окошка падает на нее; на
ней нежно-лиловые каменные доски и нежно-зеленая плесень. И страшная тишина кругом. Удивительные латинские
надписи»
1
.
Эти впечатления отчетливо видны в «Равенне», первую
версию которой Блок сразу же послал в письме к матери.
Поэт очень дорожил «Равенной» – она открывала собой весь
цикл его «Итальянских стихов» и потому была в известной
мере «программной». Во всех подборках итальянских стихов,
печатавшихся с согласия поэта, он также ставил «Равенну» на
первое место. Знаменательно, что Блок решительным образом отказался что-либо менять в тексте стихотворения, на
чем настаивал готовивший первую такую подборку редактор
«Аполлона» С. Маковский, предлагая свою «ретушь»: «Печатайте все стихотворения в указанном порядке, – твердо сказал автор, – безо всяких изменений, или – ни одного»
2
.
Вот окончательный вариант стихотворения:
261
Все, что минутно, все, что бренно,
Похоронила ты в веках.
Ты, как младенец, спишь, Равенна,
У сонной вечности в руках.
1
Блок А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. С. 284.
2
Маковский С. На Парнасе «Серебряного века». Мюнхен, 1962. С. 151. Ссылка
на эту книгу дана в прекрасно составленном комментарии к изданию Блок А.А.
Полн. собрание соч. и писем. Т. 3. М., 1997. С. 718–719.
262
на вершинах олимпа
Рабы сквозь римские ворота
Уже не ввозят мозаик.
И догорает позолота
В стенах прохладных базилик.
От медленных лобзаний влаги
Нежнее грубый свод гробниц,
Где зеленеют саркофаги
Святых монахов и цариц.
Безмолвны гробовые залы,
Тенист и хладен их порог,
Чтоб черный взор блаженной Галлы,
Проснувшись, камня не прожег.
Военной брани и обиды
Забыт и стерт кровавый след,
Чтобы воскресший глас Плакиды
Не пел страстей прошедших лет.
Далеко отступило море,
И розы оцепили вал,
Чтоб спящий в гробе Теодорих
О бури жизни не мечтал.
А виноградные пустыни,
Дома и люди – всё гроба.
Лишь медь торжественной латыни
Поет на плитах, как труба.
Лишь в пристальном и тихом взоре
Равеннских девушек порой
Печаль о невозвратном море
Проходит робкой чередой.
Лишь по ночам, склоняясь к долинам,
Ведя векам грядущим счет,
на вершинах олимпа
Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поет.
В «Равенне», первом по порядку стихотворении итальянского цикла, сразу же наметились его основные темы – связь
жизни и искусства прошлого, настоящего и будущего, преходящего и нетленного, того, что минутно и бренно, с вечностью.
Город, бывший некогда «сердцем» Западной Римской империи, теперь спит «у сонной вечности в руках», как кажется,
непробудным сном. Здесь находятся могилы императрицы
Галлы Плацидии (Плакиды), короля остготов Теодориха, который в 493 году завоевал Рим, и самого Данте Алигьери, величайшего поэта Средних веков. По мнению исследователя, это
город-некрополь, «в котором захоронены и сохранены исторические и культурные деятели, представляющие три великие
эпохи Италии – имперский Рим, христианские Средние века и
начало современности»
1
.
Хотелось бы немного уточнить это определение – не
только имперский Рим периода его заката, но и эпоху возвышения Византии, Восточной христианской империи, памятники искусства которой и сохранились в Равенне в виде «поразительных мозаик». Они привлекли к себе особое внимание
Блока, который, правда, не комментировал специально их византийский стиль, указав лишь дату их создания – IV –VI века.
Это спящее в руках у вечности искусство для Блока, как
и вся «итальянская старина» – «еще страшно молодо». Своей молодостью оно живо и сейчас, и единственно подлинно.
Сонная Равенна с ее зеленеющими саркофагами, безмолвными и тенистыми гробовыми залами и догорающей позоло-
263
1
Пирог Дж. Стихотворение Блока «Равенна»: город-знак // Анциферовские
чтения. Л., 1989. С. 134.
264
на вершинах олимпа
той мозаик в стенах базилик самим своим существованием
наглядно противостоит современной «европейской гнили»,
где «новое лишь пытается гальванизироваться трамваями и
автомобилями»
1
.
«Итальянская старина», как будто погрузившаяся в непробудный сон, на самом деле таит в себе семена нового, грядущего. Путь в будущее для поэта лежит через великое прошлое
в обход настоящего с его «всеевропейской желтой пылью».
Но вместе с тем именно настоящее, каким бы неприглядным
оно ни казалось Блоку, определяет собой его отношение к
прошлому и будущему. Эти три измерения времени накрепко
сплавлены в стихотворении, и ни одно из них невозможно без
двух других.
В данной связи строки, посвященные Данте в «Равенне»,
особенно значимы. В них Данте, «ведя векам грядущим счет»,
поет Блоку о Новой Жизни. Хорошо известно, что «Новая
жизнь» (1292) – одно из ранних произведений итальянского
поэта, где он рассказал о встрече с Беатриче, «обновившей»
всю его жизнь. Блок очень любил эту книгу, и ссылка на нее в
данном контексте вполне обоснована. Но само словосочетание Новая Жизнь стоит в тексте стихотворения без кавычек.
Неудивительно, что исследователи совершенно справедливо
увидели здесь еще и второй смысл, отсылающий читателя к будущему, к векам грядущим, к обновлению современной жизни
и искусства, к тем «неслыханным переменам», которые провидел Блок
2
. Однако, как представляется, в этих строках был
заложен еще и третий важный смысл. Новая Жизнь подразумевала душевное перерождение и обновление творчества Блока,
которое случилось уже здесь и сейчас благодаря знакомству
1
Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. С. 294.
2
Хлодовксий Р.И. Блок и Данте // Данте и всемирная литература. М., 1967. С. 194.
на вершинах олимпа
с итальянским искусством, предполагала выход из кризиса и
открытие новых горизонтов поэзии. Это как раз и доказали
«Итальянские стихи».
П.П. Громов в свое время очень точно сказал: «Самый рассказ об оцепенелой, омертвевшей жизни города, как бы вещественно, предметно представляющего историческую смерть,
наполнен такой огромной жизненной силой и страстной напряженностью, что приходится говорить о временной остановке, притаившейся силе жизни, но не о ее конце…Выходит у Блока так, что история тут всеми своими трубами исступленно поет
о жизни, но не о смерти, полном конце»
1
. Поистине, ars longa.
И Блок, и Йейтс, сочиняя свои стихотворения, отталкивались от конкретного материала – памятников византийского
искусства, которые дали толчок их мысли, совместив прошлое
и настоящее. Византия эпохи Юстиниана и Ирландия 1926 года
у Йейтса и византийская Равенна и Россия после событий
1905 года у Блока. Этот национальный подтекст во многом
определил отличия обоих стихотворений, в центре которых
стояли столь непохожие друг на друга ирландский поэт-старец, ищущий мудрости, и русский интеллигент-путешественник, внимающий «подземному шороху истории, прошумевшей и невозвратимой»
2
.
Но этот же национальный подтекст может объяснить и
известную общность позиции обоих художников. И Йейтс, и
Блок, разочаровавшись в настоящем, как бы на миг отвернулись от родной страны, чтобы приобщиться к бессмертному
искусству и обрести новую перспективу зрения. Так у Йейтса
возникло фантастическое видение Константинополя с золотыми мозаиками его церквей. И так же возникла и блоковская
1
Громов П.П. А. Блок, его предшественники и современники. М., 1968. С. 366.
2
Блок А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. С. 390.
265
266
на вершинах олимпа
картина Италии, где и сегодня живо старое, а путь к новому
заложен в культуре прошлого. Оба стихотворения, выражаясь
словами Йейтса, – о «прошлом, настоящем и грядущем». Об
этом в стихотворении Блока поет Данте, «ведя векам грядущим
счет». Данте вторит сделанная в Византии механическая птица
Йейтса, поющая о том же самом императору и его придворным.
Интересно, что мотив воспевания «прошлого, настоящего и грядущего», хотя и в иной форме, звучал и в зрелой поэзии Рильке и Валери, чье творчество, как и поэзия Йейтса,
тоже достигло расцвета в начале 20-х годов. Так, среди горьких жалоб на мучительную неполноту человеческого бытия
«Дуинских элегий» Рильке, среди сетований на нашу безнадежную разобщенность с миром природы и «вещей», на роковое несоответствие идеала и реальности любви неожиданным
диссонансом раздался возглас «здешнее великолепно», знаменитое славословие красоте мира, развитое и продолженное в
«Сонетах к Орфею».
Молодая парка, героиня одноименной поэмы Валери
(1913), после мучительных колебаний выбирала жизнь и любовь, предпочтя их бессмертной мудрости Олимпа. Эпиграфом же своего лучшего стихотворения «Морское кладбище»
(опубликовано в 1922 году) поэт взял следующие слова Пиндара: «Не пытай бессмертия, милая душа – обопри на себя лишь
посильное» (перевод М. Гаспарова). В конце стихотворения
Валери после долгих раздумий о вечном и преходящем, подсказанных игрой солнца в волнах Средиземного моря, после
раздумий о смерти, душе и «чистом я», навеянных могильными
плитами морского кладбища, с высот философской медитации вернулся на землю, видя в этом единственное возможное
решение дилеммы человеческого бытия, извечной антиномии
неизменного и конечного.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]