Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса

Но Йейтсу, как и всегда, важна не столько политика, сколь­ко искусство, создавшее «грозную и радостную» Ирландию. Если политические идеалы лишь отчасти воплотились в жизнь, то искусство страны полностью реализовало себя. И тут поэт закономерным образом вновь обращается к «последним ро­мантикам» леди Грегори и Сингу, возглавившим вместе с ним самим движение Ирландского Возрождения. Это искусство, по его мысли, подобно Антею, черпало силы в родной земле. Являясь «мечтой аристократа и нищего», оно игнорировало лишенного корней буржуа и потому противостояло захватив­шей теперь мир бездуховности. Высокие идеалы «традицион­ной святости и красоты» сейчас разрушены. Но поэзия самого Йейтса, питавшаяся соками родной земли, по-прежнему жива этими идеалами.

Однако и теперь тема подведения итогов и прощания с жиз­нью и поэзией – главная в сборнике.

Однако греческие скульптуры, наделенные гармонией иде­альных пропорций, олицетворяли идеал красоты в ущерб индивидуальности (character). В понимании поэта «индиви­дуальность» была любимым словом далеких ему художников­реалистов и подразумевала процесс становления, а не полно­ту чистого бытия

Однако более важными, чем Пифагор, создатель умо­зрительной философии, оказались художники, которые с по­мощью молотка и резца претворили эту философию в жизнь. Именно они, творцы, а не теоретики, победили азиатские пол­чища персов в битве при Саламине (480 г. до н.э.). Европа ос­вободилась от азиатской смутной неопределенности, когда Фидий создал скульптуры идеальных мужчин и женщин. Гре­ческое искусство, соединив идеальный и реальный миры, от­крыло путь к поиску божественной красоты.

В последней строфе Йейтс обращается к Ирландии. На здании почты, где произошло пасхальное восстание 1916 года, теперь стоит статуя Кухулина как символ ирландского героиз­ма. К Кухулину за помощью в момент восстания обратился его вождь Патрик Пирс, почитавший легендарного героя, – такова власть и сила искусства. Сам того не ведая, Пирс выразил апо­калиптические надежды, связанные с Ирландией. С помощью власти и силы искусства современная Ирландия, затопленная грязным потоком бездуховности, может в будущем найти себя и вернуться к идеалам Фидия и созданных им скульптур. Ведь ирландцы, по мнению поэта, – истинные наследники этих идеалов, которые они должны возродить в следующем цикле истории. Так мифологизированная Ирландия в поздней по­эзии Йейтса вновь обрела мессианские черты.

рядом живут персонажи греческой и ирландской мифологии, равно как и исторические лица, основано на сочетании духов­ного и чувственного, священного и светского, созерцательно­го и активного, существующих в сложной взаимозависимости друг от друга. В конце стихотворения из пещеры Пана звучит странная музыка, под которую пары из «хора любящих» кру­жатся в оргиастическом танце. От диалектики духовного и телесного нельзя уйти и в загробной стране блаженных.

Гонн, о котором и пишет Йейтс. Но цель стихотворения – еще одна, теперь уже прощальная попытка понять далекую воз­любленную, сыгравшую такую важную роль в жизни поэта и его поэзии. Художник изобразил Мод Гонн в старости. Кроме глаз, все в ней иссохло и словно умерло – она стала похожей на мумию. Но ее взор, как и у греческих статуй из недавнего стихотворения, по-прежнему устремлен в вечность. Что сто­ит за пустотой этого взгляда, сочетающего земное с неземным (human, superhuman)? Какой страх? На какое чудо глядят глаза, сжигаемые силой чувства, которое превращает сердце в ка­мень? Какая сила владеет ею? Когда-то в давние времена Мод Гонн была совсем другой, исполненной величия, красоты и мягкости. Но и тогда ей была присуща излишняя резкость, по­рой оборачивающаяся ненавистью и стремлением к разруше­нию. Который из этих двух обликов выразил сущность далекой возлюбленной, или, может быть, оба они верны, ибо сущность при всех трансформациях формы остается неизменной и в то же время неуловимой? Страх, написанный в глазах Мод в кон­це жизни, родился из грозных прозрений ее юности. Уже тог­да поэт видел в ней это сочетание земного с неземным, жен­скую слабость и духовную силу. Благодаря такому сочетанию Мод с ее устремленным в вечность взором под конец стихот­ворения превращается в грозного судью современного мира в период его заката. Сейчас, когда всё выродилось и семейный жемчуг бросают свиньям, а героические идеалы осмеивают клоуны и проходимцы, этот взгляд словно спрашивает, а оста­лось ли что-нибудь, что нужно спасать в момент близящейся катастрофы. Как и в ряде других поздних произведений Йейт­са, евгеника здесь совместилась с апокалиптикой.

миссис Мэри Мур» (John Kinsella’s Lament for Mrs Mary Moor) может показаться вызывающе фривольной. Но это только первое впечатление. В балладе поэт, надев маску сельского крестьянина, размышляет о краткости жизни. Поначалу он скорбит о том, что, умерев, старая сводня Мэри Мур больше не будет находить для него девушек. Но постепенно Мэри Мур начинает олицетворять ирландский дар яркой речи и коло­ритного юмора, исчезающий из современной жизни, а затем и бытующую в народе веру, которая сочетает христианство с языческим фольклором. А вместе с этой верой исчезает и сама идея потустороннего блаженства: