Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса

концов было жестоко разгромлено англичанами. Последова­ли многочисленные репрессии, а захваченные в плен вожди восстания были преданы военно-полевому суду и расстреля­ны. Народ назвал эти события Красной или Кровавой Пасхой.

Перед казнью Патрик Пирс сказал: «Может показаться, что мы побеждены, но мы не побеждены, мы сохранили верность прошлому и передали традицию будущему»

. Ближайшие годы подтвердили правильность слов Пирса. Кровавая Пасха оказа­лась предвестницей войны Ирландии с Англией 1919–1921 го­дов и последовавшей затем гражданской войны (1921–1922).

Всего три года назад Йейтс с горечью провозгласил ги­бель «романтической Ирландии» фениев. Казалось бы, что с тех пор мало что изменилось. В первых строках стихотворе­ния поэт даже как бы извиняется за свою близорукость. Буду­щие герои восстания были хорошо знакомы ему, и он не ви­дел ни в одном из них чего-либо особенно героического и, в общем-то, считал их вполне заурядными людьми. Патрик

Пирс – директор школы, который в часы досуга баловался по­эзией. Томас МакДонах (1878–1916) – поэт и драматург, в бу­дущее которого Йейтс не очень-то верил. Графиня Констанс Маркевич (урожденная Гор-Бут) (1868–1927) – некогда краса­вица, с которой поэт дружил в ранней юности, давно растра­тившая свое обаяние в политических баталиях. Майор Джон Макбрайд (1865–1916) – «пьяный тщеславный олух» (drunken vainglorious lout), бывший недолгое время мужем «далекой воз­любленной» поэта Мод Гонн и крайне грубо обращавшийся с ней и ее дочерью. К нему Йейтс испытывал откровенную и не­прикрытую неприязнь. Все они казались поэту всего лишь за­урядными актерами в шутовской комедии, где он и сам играл одну из ролей. И вот теперь они неожиданно оказались ге­роями, отдавшими жизнь за родину (Констанс Маркевич как женщина была заключена в тюрьму, откуда вышла через год). Благодаря им на свет родилась «грозная красота» подвига.

Но оправдана ли эта великая жертва? И не виноват ли сам поэт в том, что пролилась кровь? Эти мысли сразу же посети­ли Йейтса. Его сомнения в личной ответственности за случив­шееся не были абсолютно беспочвенными. Об этом много лет спустя написала Мод Гонн: «Без Йейтса не было бы Литератур­ного Возрождения в Ирландии. Без стимула этого Возрожде­ния и прославления красоты и героической доблести вряд ли бы произошли события Пасхальной Недели. Поэты и писате­ли повели ирландскую молодежь на смерть, чтобы Ирландия смогла жить. Благодаря им и их творчеству, когда Англия со­крушила их грубой силой, народ не сдался, как он сдался по­сле разгрома восстания фениев»

МакДонах считали Йейтса своим учителем, хотя между ними и были определенные политические разногласия – Йейтс был против насилия.

Но поэта одолевали и сомнения другого рода. Одержи­мость одной целью, пусть и самой благой, превращает сердце в камень. Так случилось с восставшими, которые не пожелали дождаться конца войны, когда Англия обещала Ирландии не­зависимость на положении доминиона, самоуправление, так называемый «гомруль» (home rule). А ведь тогда они могли бы остаться в живых. Так произошло и с отвергшей поэта Мод Гонн, которая, по его мнению, убила в себе чувства, целиком отдавшись политике. Йейтс не дал прямого ответа на вопрос об оправданности жертвы восставших, но как бы отступил в сторону, обратившись к мартирологу погибших героев

написанном в форме диалога между двумя казненными – Патриком Пирсом и Джеймсом Конноли, поэт пошел еще дальше. В ответ на вопрос Пирса, как воскресить «наш» завяд­ший куст розы, Конноли предложил полить его собственной кровью. Цветок розы, знакомый по ранней лирике Йейтса как символ Ирландии, теперь распустился вновь, напитавшись кровью героев, которые отдали жизнь за родину.

. А в середине декабря поэт писал:

сын Майкл. Сама же Джорджи, которую теперь называли Джордж, прекрасно сочетала роль жены с ролью матери, се­кретаря, домоправительницы и, когда нужно, сиделки. И хотя с конца двадцатых годов Йейтс стал увлекаться другими женщи­нами, которым он посвящал стихи, его семья осталась проч­ной до самого конца жизни.

ведениях Йейтса. Книга как раз и представляет собой свое­образный поэтический синтез подобных идей, поданный как откровение «свыше». Она, разумеется, имеет самостоятельный интерес в ряду теософских произведений прошлого века, и многие исследователи наших дней так ее и воспринимают. Однако основные идеи «Видения» тесно связаны с поздним творчеством Йейтса и потому требуют хотя бы беглого зна­комства с ними.