Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса

нулся сразу же. В одном из ирландских еженедельников он опубликовал стихотворение с названием «Предадимся горю, а затем вперед» (Mourn – then Onwards), в котором призывал продолжить дело Парнелла. Стихотворение получилось не очень удачным, и впоследствии Йейтс не стал перепечатывать его. Но мысли, высказанные в нем, весьма ясно передали на­строение и намерения поэта в тот момент времени. В дальней­шем же фигура Парнелла заняла важное место в поэтической космологии Йейтса, посвятившего его трагической судьбе не­сколько поздних стихотворений. В них Парнелл предстал как «последняя великая фигура» протестантской Ирландии, оди­нокий благородный человек, в неравной схватке затравлен­ный оголтелой толпой обывателей.

чит не только тема прожигания жизни, но и столь важный для лирики декадентов мотив любовного томления.

Но и принятие католицизма не принесло мира душе Джонсона. И в лоне церкви он по-прежнему остался оди­ноким художником, жаждущим покоя и не находящим его. Йейтс, всегда искавший неведомого Бога, по этому поводу пи­сал: «Но что может предложить христианский исповедник тем, кто вынужден все больше и больше уходить в глубину души, воссоздавая вечные образы желания. Ведь он не может сказать им: “перестань быть художником, перестань быть поэтом”, поскольку вся их жизнь – искусство и поэзия, и он не может предложить оставить мир тем, кого преследует ужас, когда они закрывают глаза. Колридж и Россетти, хотя его скучный брат и убедил его в том, что он агностик, были набожными христиа­нами, Стенбок и Бирдслей стали такими к концу жизни, а Дау­сон и Джонсон были ими всегда. Но это, как мне кажется, лишь углубило их отчаяние и увеличило искушения»

В начале 90-х годов Йейтс подружился с Джонсоном, ко­торый сказал ему: «Мне нужно провести десять лет в затворе,

Однако суть эстетской поэзии декадентов с их дендизмом, усталостью от жизни, сознательным имморализмом и безза­ветным служением искусству для искусства оставила Йейтса равнодушным. Впоследствии он писал: «Я хорошо помню раз­драженную тишину, которая воцарилась в собрании молодых английских художников слова, когда я попытался объяснить ин­тересовавшую меня философию поэзии и продемонстрировать казавшуюся мне очевидной зависимость великого искусства и литературы от убеждений и героики. Для них литература пере­стала быть служанкой гуманизма и вместо этого превратилась в грозную королеву, на службе у которой восходят и заходят звез­ды и ради удовольствия которой жизнь спотыкается в темноте»

Но зато в зависимость великого искусства и литерату­ры от убеждений и героики верили символисты, к которым Йейтс был гораздо ближе, чем к декадентам. Английский кри­тик Грэм Хаф даже назвал поэта английским Малларме

Поэзию французских символистов, хорошо известную ан­глийским декадентам, Йейтс воспринял как бы из вторых рук благодаря дружбе с Артуром Симонсом, который переводил и толковал их произведения. Йейтс не получил университетского образования, и это сказалось не только на знании классических языков, которым щеголяли его друзья по Клубу Стихотворцев, но и современных иностранных. Во всяком случае, французский он знал плохо и стихи Малларме, Верлена и Рембо читал в порой несовершенных английских переводах. О теории же француз­ских символистов он составил представление по книге Симонса «Символистское движение в литературе» (The Symbolist Move­ment in Literature, 1899), которую автор посвятил Йейтсу, назвав его «главным представителем символизма в Англии». Отдельные главы этой книги Симонс обсуждал с Йейтсом в период работы над ними. Сама же книга, которой несколько лет спустя было суждено повлиять на формирование взглядов Т.С. Элиота, пред­ставляла собой ряд импрессионистически-биографических очерков о французских поэтах-символистах, и ее наиболее уяз­вимым местом как раз и была известная скудость теоретических обобщений и их довольно дилетантский уровень.

et toujours), то оно было актуально в основном для французской поэзии, в лице символистов восставшей против классической традиции XVII века и суховатого в своем совершенстве стиха парнасцев и Теофиля Готье. Английской поэзии, ориентировав­шейся в конце XIX века на творчество романтиков, оно казалось излишним. (Стоит вспомнить хотя бы музыку слова Шелли и Китса или американца Эдгара По, у которого учились француз­ские символисты.) Это, разумеется, не означало, что Йейтс не ис­кал музыки стиха с упорством, но в своих поисках он не взрывал традицию, а оставался всецело внутри нее.