Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса

ми фантазии, прекрасной средневековой сказки, поэтической мечты, нередко наделенной известной долей мистицизма и утонченной эротики. Если в живописи прерафаэлиты выступа­ли против обобщенности форм, настаивая на тщательном вы­полнении деталей, то и в поэзии они также стремились к точ­ной отделке стиха. Тут они опять-таки продолжили традицию Китса, сумевшего найти замечательную сенсуалистическую, конкретно-чувственную образность, которая, впрочем, могла иногда быть для них почти что самоцелью. А это уже сближа­ло прерафаэлитов с эстетизмом поэзии «конца века», что было вполне закономерно, поскольку прерафаэлиты стали как бы переходным этапом, своеобразным мостом от романтиков на­чала века к поколению английских поэтов девяностых годов.

Йейтс, разумеется, полностью разделял присущий прера­фаэлитам романтический протест против антипоэтичности викторианского мира, против господствовавшего в английском обществе утилитаризма. Раннему Йейтсу были также близки увлечение прерафаэлитов Средневековьем, их интерес к миру фантазии, их мечтательность и меланхоличность, их стрем­ление к конкретно-чувственному стиху. Да и женские образы поэзии раннего Йейтса с их волнистыми волосами и томным взглядом тоже отчасти обязаны творчеству прерафаэлитов, как их полотнам, так и их поэзии. Стихотворения типа «Хвалы моей госпоже» Уильяма Морриса явно надолго запомнились Йейтсу:

В глазах Йейтса такой поэт-жрец как бы перекликался с образом поэта-мага, одержимого платоническим экстазом творчества, который исповедовали романтики. Вспомним хотя бы строки из «Кубла Хана» (1798) Колриджа:

Ирландские корни этого образа поэта-мага не только подтверждали твердую веру Йейтса в силу поэтического сло­ва, которую он пронес сквозь всю свою жизнь, но и – парадок­сальным образом – укрепили его интерес к эзотерике и ми­стике, придав этому увлечению еще и национальный колорит.

Огромную роль в творчестве Йейтса как поэта, так и драма­турга, сыграл ирландский героический эпос раннего Средневе­ковья. Он явился кладезем сюжетов и образов, которые Йейтс постоянно использовал в своих книгах. Кухулин, Дейрдре, Ди­армайд и Грайне, другие герои эпоса, с которыми он познако­мился не только по литературным источникам, но и по устным легендам, сохранявшимся еще тогда в народе, начали новую жизнь во многих его произведениях, от первой большой по­эмы («Странствия Ойсина», 1889) до самой последней пьесы, опубликованной уже посмертно («Смерть Кухулина», 1939).

часто обращался к этому жанру, как к его любовной, так и по­литической разновидности, порой стилизуя свои стихи в на­родной манере.

В XIX веке ирландская литература практически целиком перешла на английский язык. А в середине столетия в по­эзию пришли три художника, которых Йейтс назвал свои­ми предшественниками. Это были Джеймс Кларенс Мэнган (1803–1849), Сэмюел Фергюсон (1810–1986) и Томас Дэвис (1814–1845). Все они вдохновлялись национальной идеей и были связаны с движением «Молодая Ирландия», куда входил и О’Лири. Мэнган, Фергюсон и Дэвис первыми обратились к ирландскому фольклору и эпосу и с тоской и надеждой писа­ли о родине. Стихотворение Дэвиса «Свобода вернется» точно передавало подобные настроения:

Однако, назвав этих поэтов своими предшественника­ми, Йейтс прекрасно отдавал себе отчет в том, что они делали лишь первые шаги, не нашедшие пока еще широкого отклика в обществе. Да и с художественной точки зрения стихи Мэнгана, Фергюсона и Дэвиса не выдерживали никакого сравнения со стихами и английских романтиков, и крупнейших из виктори­анцев. В 1905 году в одном из писем Йейтс сказал: «Ирландская национальная литература, хотя и произвела на свет много пре­красных баллад и много романов, проникнутых беспристраст­ным духом баллады, так и не породила художника, наделенного личностью в современном смысле этого слова. Том Мур просто воплощал собой социальные амбиции. А Кларенс Мэнган отли­чался от безликих авторов баллад, посвященных Муру, тем, что был несчастен. Он не был личностью, как Эдгар По. Он не про­думал или не прочувствовал собственный взгляд на мир»