Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Последний романтик. Поэзия У.Б. Йейтса
.pdf
ПОИСКИ НОВЫХ ПУТЕЙ
1904–1914
Следующие после «Ветра в камышах» сборники стихов
Йейтса появились уже в новом XX веке с его неотвратимо
надвигающимися войнами и революциями. Время текло быстро, и с его движением менялось и творчество Йейтса, как
менялась и поэзия других западноевропейских и русских художников, так или иначе связанных с символизмом.
В 1903 году Сергей Соловьев, как бы предвосхищая мысли
Йейтса о переменах в его поэзии, писал Блоку: «И мне, и Бугаеву кажется, что в твоей поэзии заметен некоторый поворот, за
самое последнее время. Я бы мог назвать этот поворот “отрешением” от прерафаэлитизма». В ответ Блок сказал, что прерафаэлитизм «не к лицу нашему времени»
1
. Так даже с еще большими основаниями мог бы сказать тогда и Йейтс, которому в
юные годы поэзия прерафаэлитов была особенно родственна.
Написанный под влиянием Владимира Соловьева и по
духу отчасти близкий прерафаэлитам «мистический роман» о
Прекрасной Даме был к 1903 году завершен. Дама, по словам
Блока, «отошла без возврата». Менялось время, и поэт противопоставил мистические теории «жизни» и «счастью». Последние строки первого тома лирики поэта восславили «осиянные
чертоги» «нежной спутницы дней». Но еще прежде в возвышенный мир мистики «соловьевства» вторглись «соблазны»
1
Цит. по: Турков А.С. Блок. М., 1969. С. 58.
108
поиски новых путей (1904-1914)
реальности и искусства, повествующего о реальном1. Блок не
порвал с символизмом, но критиковал его как бы изнутри. На
смену Вечной Женственности первого тома поэзии Блока
пришла стихия как пафос основного начала бытия, а на смену
Прекрасной Даме – загадочная Незнакомка.
В 1905 году Блок сказал в одной из статей: «Душа писателя поневоле заждалась среди абстракций, загрустила в лаборатории слов»
2
. Это высказывание имеет самое прямое отношение к творческому перелому, который совершался в его
собственной поэзии тех лет. Оставшись символистом, Блок
с течением времени, как отметил Брюсов, стал «поэтом дня,
а не ночи, поэтом красок, а не оттенков, полных звуков, а не
криков и не молчания»
3
. (Думается, что с известными оговорками эту оценку можно было бы применить и к поэзии
Йейтса начала XX века.)
Уже в июле 1905 года Блок сочинил «Осеннюю волю», стихотворение, где раскрылись эти новые стороны его поэтической манеры:
Выхожу я в путь, открытый взорам,
Ветер гнет упругие кусты,
Битый камень лег по косогорам,
Желтой глины скудные пласты.
Разгулялась осень в мокрых долах,
Обнажила кладбища земли,
Но густых рябин в проезжих селах
Красный цвет алеет издали.
1
Минц З.Г. Блок и русские писатели. М., 2000. С. 487.
2
Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5 М.;Л., 1963. С. 22.
3
Цит. по: Громов П.П. А. Блок, его предшественники и современники. М.;Л.,
1966. С. 191.
поиски новых путей (1904-1914)
Вот оно, мое веселье пляшет
И звенит, звенит, в кустах пропав!
И вдали, вдали призывно машет
Твой узорный, твой цветной рукав.
Кто взманил меня на путь знакомый,
Усмехнулся мне в окно тюрьмы?
Или – каменным путем влекомый
Нищий, распевающий псалмы?
Нет, иду я в путь никем не званый,
И земля да будет мне легка!
Буду слушать голос Руси пьяной,
Отдыхать под крышей кабака.
Запою ли про свою удачу,
Как я молодость сгубил в хмелю...
Над печалью нив твоих заплачу,
Твой простор навеки полюблю…
Много нас – свободных, юных, статных –
Умирает, не любя…
Приюти ты в далях необъятных!
Как и жить и плакать без тебя!
109
И в этом знаменитом стихотворении Блок по-прежнему
остался символистом. Трансцендентный смысл образов есть и
здесь. Трагическая Русь и тут является мистическим символом,
значение которого можно уяснить в сопоставлении с другими
стихотворениями на эту тему. Но это значение теперь как бы
немного отодвинуто на второй план, а на первый выступила
конкретно осязаемая картина осенней бедности и раздольной красоты родины, ее необъятных вольных далей, внушающих герою горько хмельную любовь. «Осенняя воля» открыла
перед благородным рыцарем Прекрасной Дамы путь к циклу
110
поиски новых путей (1904-1914)
«На поле Куликовом», ко всему великолепному третьему тому
лирики и к знаменитым эпическим поэмам, путь к вершинам
русской поэзии начала XX века.
В отличие от Блока, Райнер Мария Рильке (1875–1926),
обнаруживший на рубеже столетий духовную гармонию «поющего сердца» русского человека, шел иной дорогой. После
поездки в Россию и написанного под этим впечатлением «Часослова» (1899–1901), наиболее близкой символизму книги
стихов, перед Рильке открылась стезя скитаний по всей Европе, долгое и порой мучительное одиночество жизни, целиком отданной любимому искусству. Но и в его поэзии после
«Часослова» также произошел некий творческий перелом,
связанный с неудовлетворенностью достигнутым и трудными
поисками нового. В одном из писем в августе 1903 года поэт
так обрисовал овладевшие им настроения: «Что же это – недостаток сил? Или моя воля больна? Может быть, мои мечты
препятствуют всякой деятельности? Дни идут, и временами я
слышу, как уходит жизнь. И все еще ничего не произошло, все
еще вокруг меня нет ничего действительного, и я снова и снова разделяюсь, растекаюсь в разные стороны, а ведь так хотел
бы двигаться по одному руслу и становиться больше»
1
.
Некоторый недостаток словесной пластики ранних стихотворений, импрессионистический поток образности, заставлявший поэта «разделяться, растекаться в разные стороны», туманные мечты, препятствующие «всякой деятельности»,
более не удовлетворяли Рильке. Лирика настроений, духовная
интроспекция, которая раскрылась в «Часослове» в виде поисков «тишайшего» Бога, теперь отошли в прошлое. Поэт нашел
выход, направивший его энергию в «одно русло», в создании
1
Рильке Р.М. Ворпсведе, Огюст Роден, письма, стихи. М. , 1971. С. 210.
поиски новых путей (1904-1914)
стихов, которые воспели красоту «вещей», непреходящее совершенство произведений искусства. Объясняя свои мысли по
этому поводу, Рильке говорил: «Первоначальная вещь определенна; вещь, созданная искусством, должна быть еще определенней; отстраненная от всех случайностей, избавленная от
любой неясности, изъятая из времени и данная пространству,
такая вещь становится непреходящей, способной к вечности»
В «Новых стихотворениях» (1907–1908) Рильке с блеском
воплотил эти теории, подчинив строжайшей дисциплине
свои впечатления от «вещей» и придав мыслям о них форму
отточенного произведения искусства. Не доверяя больше лирическому порыву, поэт четко располагает «изъятые из времени» предметы в пространстве, как бы помещая их в своеобразную художественную галерею. Так, например, строится
«Святой Себастьян»:
Будто лежа, он стоит, высок,
мощной волею уравновешен,
словно мать кормящая, нездешен,
и в себе замкнувшись, как венок.
5
Стрелы же охотятся за ним
и концами мелкой дрожью бьются,
словно вспять из этих бедер рвутся, –
он стоит – улыбчив, нераним.
9
Только раз в его глазах тоска
болью обозначилась слегка,
чтоб он мог презрительней и резче
выдворить из каждого зрачка
осквернителя прекрасной вещи.
(Перевод К. Богатырева)
111
1
.
1
Там же. С. 206.
112
поиски новых путей (1904-1914)
Слова и образы обрели здесь искомую поэтом пластичность и точность, позволившую ему назвать скульптуру Родена «беспредельным образцом и примером»
1
для себя. И хотя
Рильке впоследствии отказался от условно-безличного тона
«Новых стихотворений», вернувшись в «Дуинских элегиях»
(1923) и «Сонетах к Орфею» (1923) к ярко экспрессивной манере письма, строжайшая дисциплина слова, неповторимая
пластичность образов, их точная предметность навсегда остались отличительной особенностью его поэтического языка.
Пожалуй, труднее и болезненнее других пережил свой
творческий кризис Поль Валери (1871–1945). В последние
годы XIX столетия, войдя в литературный салон Стефана Малларме, юный Валери написал целый ряд стихотворений в подражание своему мэтру. Но новый век принес с собой полосу
горьких разочарований и жестокой внутренней борьбы. Валери отказался тогда от всяких попыток сочинять стихи, занявшись нудной работой чиновника. В свободное время он
продолжал упорно размышлять над проблемами искусства,
иногда печатая кое-что из прозы. Только через двадцать лет
Валери снова обратился к поэзии, решив начать все сначала:
«Двадцать лет не сочинять стихи, двадцать лет даже не пытаться их сочинять, даже почти не читать их, – писал он, – затем те
же проблемы снова встают перед вами; и оказывается, что вы
не знали своего ремесла; что в маленьких стишках, созданных
давным-давно, вы обошли стороной все трудности, выкинули
то, что не сумели выразить; писали инфантильным языком»
2
.
Наверное, никому не придет в голову сказать, что в своей
зрелой поэзии Валери обошел стороной трудности. Созданные
1
Рильке Р.М. Ворпсведе, Огюст Роден, письма, стихи. М. , 1971. С. 209.
2
Цит. по: Wilson E. Axel’s Castle. A Study in the Imaginative Literature of 1870 – to
1930. N. Y., 1959. P. 69.
поиски новых путей (1904-1914)
после 1917 года стихотворения принесли ему славу одного из
труднейших поэтов Франции, наградив его титулом «живописного математика, обладателя дара окончательных формул»1.
В отличие от импрессионистически живописных стихов раннего Валери, по воздушному легкая и вместе с тем скульптурнообъемная образность его поздних творений была абсолютно
подвластна рационалистическому интеллекту поэта.
Вот, например, стихотворение Валери «Пояс» из сборни-
ка «Очарования» (1922):
Когда любуясь высотой,
Глаза румяна щек вбирали,
И розы с вечностью играли,
Застывшей в точке золотой
Неоживающих смятений,
Перед счастливой немотой
Затанцевал перевитой
Свободный пояс тонкой Тени.
Он от заката ускользал,
Струями воздуха прогретый:
Кольцом верховным с жизнью этой
Мое молчанье он связал.
Ты, наплывая, уплывало,
О сумрачное покрывало!
(Перевод Р. Дубровкина)
113
«Математический» интеллектуализм экспериментатора в
сочетании с горьким пессимизмом отрешенного наблюдателя, с безнадежностью глядящего на судьбы современного мира,
закономерно ввели Валери в круг тем и настроений авангардистских художников Запада десятых–двадцатых годов XX столетия. И именно как один из наиболее влиятельных представителей авангарда Валери и вошел в историю литературы.
1
Валери П. Избранное. М., 1936. С. 17.
114
поиски новых путей (1904-1914)
Нет нужды упрощать сложную картину движения европейской поэзии первых двух десятилетий XX века. Ведь наряду
с Рильке в это время стихи писали Стефан Георге, а немного
позже Иоганнес Бехер, наряду с Валери – Гийом Апполинер,
Блэз Сандрар и Шарль Пеги, наряду с Блоком – другие русские
символисты, а затем Пастернак, Маяковский, Есенин, Цветаева и акмеисты. Однако важно, что перелом в искусстве трех
вышеназванных поэтов при всем различии их дальнейшей
творческой судьбы имел в себе нечто общее, свойственное
как Блоку, так и Рильке и Валери. Было бы неверно свести эти
общие черты только к отходу от абстрактной импрессионистичности и обращению к конкретной изобразительности,
к предметной пластике слов и образов, хотя и это важно. Отказываясь от позднеромантической туманности выражения и
экзальтации чувств, эти художники в то же самое время порывали с поэтическим миром XIX столетия. Своими же трудными поисками новой манеры они открывали пока еще непроторенные пути поэзии XX века.
В истории английской литературы роль, сходную с ролью
Блока, Рильке и Валери, сыграл Йейтс. Его старшие современники Томас Гарди (1840–1928) и Джерард Мэнли Хопкинс (1844–
1889) вплотную подошли к поэзии XX века. Однако вопреки
трагическому стоицизму Томаса Гарди, чуждой романтическому пафосу искренности и драматическому лаконизму его поэзии, и вопреки неповторимой индивидуальности стихов Хопкинса, сочетавших, по словам его друга и издателя Бриджеса,
«крайности аскетизма и сенсуализма»
1
, вопреки его необычайному по тем временам новаторству в области версификации,
оба эти поэта все же остались викторианцами. Понадобилась
1
Hopkins G. M. Poems and Prose, selected and edited by W. H. Gardner. L., 1963.
P. XXIII.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]