Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
«Сон смешного человека» как окончательно
сформированный идеал «райской гармонии»
81
Характерно, что во всех случаях (Версилова, Ставрогина,
Смешного человека) переживание рая дается во сне. Сон, с одной
стороны, более естественен, нежели аура эпилепсии, и больше
последней адаптирован к нормативному течению жизни, с другой —
не сливается с ней до конца. Кроме того, лишь во сне видение рая
доступно героям, отягощенным грехом, — как благая весть, зовущий голос Божества.
Первая половина рассказа, посвященная жизни Смешного человека до откровения, характеризуется почти полным отсутствием
лексем как радости, так и горя, поскольку именно холодное отчаяние и демонстративное равнодушие к жизни («все равно»)
привели героя к решению покончить с собой. Но самоубийство
свершается лишь во сне, а герой попадает после «смерти» не в
«потусторонний» мир, но обратно на Землю «до грехопадения»,
чтобы заново открыть ее для себя и пережить ее духовную историю «сквозь тысячелетия», одновременно с собственным личностным становлением. Совмещение этих двух процессов для Достоевского критически важно: существование Земли может быть
оправдано и «спасено» только когда человек отождествляет себя с
целым мироздания, приобщаясь к нему до полной
нераздельности. Человечество воспринимается как один человек.
Мир, куда переносится герой, соединяет в себе черты четырех
идеальных миросостояний: 1) «золотого века» — легендарного
прошлого Земли в античной мифологии (отсюда хронотоп
«островов греческого архипелага»); 2) Эдема — библейского
земного рая, где жили праотцы до грехопадения (и действительно
грехопадение во сне совершается); 3) рая — места загробного
блаженства душ («ангел» переносит туда героя после смерти);
4) мировой гармонии, которая воцарится на Земле — возможно,
только при наступлении «миллениума» — тысячелетнего царства
Христа на Земле, обещанного в Откровении Иоанна. Однако до
полноты воплощения миллениума во «сне» недостает явления
людям Христа: насельники Земли во «сне» ощущают богоприсутствие, но Спаситель еще не приходил к ним. «У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное
единение с Целым вселенной» (25; 115). При всей сокровенной
глубине сего чувства, на этой духовной ступени людям не хватает
личного осмысления и выстраданности счастья, вследствие чего
изображенное миросостояние оказывается неустойчивым и сры-
82
Радость и счастье у Достоевского
вается в грехопадение (сей факт может быть осмыслен как в контексте идеи «вечного повторения» Земли,
99
так и в плане того, что
сам герой пока еще не готов к блаженству гармонии).
Но все эти четыре концепта сходны между собой переживанием
высшего счастья, и это чувство — реально и несомненно.
Комментируя главу «Приговор» из «Дневника писателя» за
1876 г. Достоевский утверждает:
…бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека
с землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так
много, то есть кроме земной и бессмертная, то для чего бы так до-
рожить земною-то жизнью? А выходит именно напротив, ибо только
с верой в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою
на земле. Без убеждения же в своем бессмертии связи человека с землей
порываются, становятся тоньше, гнилее, а потеря высшего смысла жизни
(ощущаемая хотя бы лишь в виде самой бессознательной тоски) несо-
мненно ведет за собою самоубийство (24; 49).
100
Важно отметить, что после «грехопадения», Смешной человек даже больше любит людей, потерявших рай и познавших
страдание. Таким образом, он не призывает всех вернуться в
прежнюю «невинность», но просто глубже постигает человеческую природу и смысл земной жизни, вследствие чего приобретает способность любить человечество и по возвращении из «сна» в
земное настоящее. Это означает, что всемирное разъединение —
закономерный этап, который должна была пройти отдельная личность и все человечество в своем развитии на пути к воссоединению со Христом, дорастанию до Него. Во «сне» герою просто
продемонстрировано, что рай — подоснова души, ее естественное
состояние, для которого она была создана, а всеобщее «разъединение» — противоестественно.
99
Вспомним насмешливые слова черта: «— Да ведь теперешняя земля может
сама-то билион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом
опять комета, опять солнце, опять из солнца земля, — ведь это развитие может
уже бесконечно раз повторяется, и всё в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая...» (15; 79).
100
Дневник писателя. 1876 г. Декабрь. Гл. 1. III. Голословные утверждения. —
Данное рассуждение во многом объясняет как причину самоубийства Смешного
человека (потеря связи с Землей), так и то, почему он удостоверившись в своем
бессмертии, опять попадает на Землю, восстанавливая свою близость с ней.
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
83
Райское блаженство мыслится Достоевским как выпадение из
повседневности, оно возможно вне житейского времени, при прекращении текущих попечений жизни. Поэтому главные герои
«пятикнижия» познают ее лишь экстатически, в безудержном порыве восторга, то есть опять-таки вынося радость за границы повседневной жизни и житейского времени. Тихую, «ровно светящуюся» радость испытывают в романах очень немногие праведники (Макар, Зосима).
С идеей райской гармонии так или иначе генетически связаны
идеи героев-идеологов всего «пятикнижия», будь то мечта о земном рае Мышкина или проект Великого инквизитора. Даже самым ожесточенным героям, таким как Ставрогин и Свидригайлов,
после их страшных экспериментов над собой и над их жертвами,
снится тот же самый сон, что и Смешному человеку.
101
И лишь во «Сне смешного человека» явлен искомый идеал —
вся полнота жизни как нескончаемый праздник, апофеоз, ощуще-
ние бесконечного счастья, состоящего в радостном единении
всего мира, напоенного солнцем — источником жизни, «умножившаяся до восторга любовь», включающая и людей, и все природные создания. Достоевский всячески подчеркивает, что ощущение счастья первично, а образы его описания — вторичны: герой сам признается, что подробности рассказа могли быть неточны и досочинены, чтобы воссоздать пережитое во «сне» ощущение; а «ощущение счастья» — это и есть «радость» как эмоция
(вспомним фразу из аналогичного «сна» Версилова: «Ощущение
счастья, мне еще неизвестного, прошло сквозь сердце мое, даже до
боли; это была всечеловеческая любовь» —13; 375).
Любовь жителей друг к другу достигает высшего предела —
вечной влюбленности, но переживается не экстатически (что
было бы обусловлено страданием), но гармонически, в песнях,
102
буквально осуществляя метафору «пира и хора жизни»:
101
В случае Свидригайлова это сон об идиллическом летнем саде, озаренном
солнцем, и роскошной вилле, уставленной цветами, то есть вводятся мотивы
«пира и хора жизни», который ему тем не менее закрыт покоящейся среди цветов его жертвой.
102
Великий Инквизитор, задумывая свой эрзац всемирной гармонии, наделяет
его теми же чертами, вплоть до распевания песен: «...глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему
мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да,
мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками» (14; 236).
84
Радость и счастье у Достоевского
Они любили слагать песни друг о друге и хвалили друг друга как
дети; это были самые простые песни, но они выливались из сердца и
проницали сердца. Да и не в песнях одних, а, казалось, и всю жизнь
свою они проводили лишь в том, что любовались друг другом. Это
была какая-то влюбленность друг в друга, всецелая, всеобщая.
Иных же их песен, торжественных и восторженных, я почти не
понимал вовсе. Понимая слова, я никогда не мог проникнуть во всё
их значение. Оно оставалось как бы недоступно моему уму, зато
сердце мое как бы проникалось им безотчетно и всё более и более.
Я часто говорил им, что я всё это давно уже прежде предчувствовал,
что вся эта радость и слава сказывалась мне еще на нашей земле
зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби; что
я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в мечтах
ума моего, что я часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходя-
щее солнце без слез... (25; 115).
Характерно признание, что самое важно в райском мироощущении не может быть отрефлектировано умом и выражено словами.
В современном мире подобная непосредственная радость бытия
(«жизнь полюбить больше, нежели смысл ее») просто и естественно дается только детям (поэтому жители Золотого века названы «детьми солнца»:
103
«Дети солнца, дети своего солнца, —о,
как они были прекрасны! Никогда я не видывал на нашей земле
такой красоты в человеке. Разве лишь в детях наших, в самые
первые годы их возраста, можно бы было найти отдаленный, хотя
и слабый отблеск красоты этой. Глаза этих счастливых людей
сверкали ясным блеском. Лица их сияли разумом и каким-то вос-
полнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были
веселы; в словах и голосах этих людей звучала детская радость»
(25; 112). Обратим внимание, что высшая радость выражается у
людей рая как в «сиянии» лика, будто они пронизаны солнцем,
103
При виде солнца, освещающего землю «блаженных», героя пронзает вос-
торг: «Сладкое, зовущее чувство зазвучало восторгом в душе моей: родная сила
света, того же, который родил меня, отозвалась в моем сердце и воскресила его,
и я ощутил жизнь, прежнюю жизнь, в первый раз после моей могилы» (25; 111).
Ранее ту же метафору в «Идиоте» использует Ипполит, дожидающийся первых
лучей восхода солнца чтобы покончить с собой: «Когда я дойду до этих строк,
то, наверно, уж взойдет солнце и “зазвучит на небе”, и польется громадная, неисчислимая сила по всей подсолнечной. Пусть! Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не захочу этой жизни!» (8; 344). Таким образом, Смешной
Человек обращает ситуацию Ипполита зеркально: солнце воскрешает его к жиз-
ни после самоубийства.
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
85
так и в бесконечной красоте, что позволяет связать воедино тайну
счастья и тайну красоты. В этом смысле они богоподобны
(вспомним фразу из описания Золотого века Версиловым: «Боги сходили с небес и роднились с людьми» — 13; 375).
104
Солнце, как мы уже убедились, обозначает источник жизни, и
тут же — счастье, красоту, а в конечном счете — Христа. Мы
помним, что на тех же символических мотивах (солнечная, загадочная и бесконечная красота) строился образ Катерины в «Хозяйке», а затем и Настасьи Филипповны (впрочем, «солярность» с
портрета последней убрана), однако оба женских образа оставались амбивалентными, с мраком и скорбью в душе («Кабы добра —
все бы было спасено»). Здесь же красота людей солнечно просветлена, так что они сами светят как солнца друг для друга. (Впрочем,
только поначалу — в дальнейшем произойдет помрачение).
Счастье теперь признается действительным и спасающим
только при его окончательной «восполненности», которая достигается всеобъемлемостью: помимо природы и живущих людей, в
его «круг» включаются и умершие, присутствующие незримо с
живыми и продолжающие бытийствовать в их сознании. Не случайно
предваряет сон о рае упоминание Смешным Человеком о частом общении во сне с умершим братом.
Посмертное возвращение Смешного Человека на Землю подтверждает его нерасторжимое единство с ней, а также (косвенно)
тот факт, что никакого потустороннего «иного мира» нет, «миры
иные» «спаяны» с земным и образуют с ним одно целое. Мертвые
соприсутствуют земной жизни, включены в процесс «вечной земной жизни». Парадоксальным образом смерть описывается как
восхождение на новую ступень возросшей радости уровень счастья: «У них не было веры, зато было твердое знание, что когда
восполнится их земная радость до пределов природы земной,
тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной» (25; 115).
(Не потому ли в «пятикнижии» умирали все герои, познавшие рай
при жизни, ибо за края жизни переливалась в тот миг их земная
радость? В провидческом сне Алеши умерший старец Зосима на
пиру в Кане Галилейской у Христа «пьет вино радости новой, великой» (14; 327) из «кубка жизни»: см. статью «Достоевский и
Шиллер» наст. издания с. 225).
104
Сюжет сна о рае Версилова практически тождественно с описанием «земли
до грехопадения» из «Сна смешного человека». См. с. 148 наст. издания.
86
Радость и счастье у Достоевского
По формулировке И. И. Евлампиева: «Речь идет об идее мистического единства всех людей, незаметного в нашей повседневной жизни, но оказывающего решающее воздействие на каждый
поступок и каждую мысль человека, вне зависимости от того,
осознает он это единство или нет. Эта взаимосвязь ведет к тому,
что незаметные поступки и даже мысли отдельного человека могут оказывать неожиданно большое влияние на всех, если они,
действительно, важны для всех, для человеческого единства и для
движения человечества к совершенству».
105
Идеал — слиться в единую «сверхжизнь» со всем миром, когда радость умножается на число объединенных ею и потому достигает предельной полноты. Для этого не надо отказываться от
своего «я» и его свободы (как то предлагает Великий Инквизитор,
но достаточно проникнуться экстатическим восторгом жизни и
любви, который сам преодолевает рамки индивидуального бытия.
Эту диалектику стремлений одновременно к персональному
становлению и всеобщности точно описывает И. И. Евлампиев:
Для Достоевского в равной степени важны оба принципа: и принцип
абсолютности отдельной личности, и принцип неразрывной взаимосвя-
зи личностей. При этом он осуществляет их синтез в форме, которая
решительно снимает их противоположность. Утверждая абсолютность
личности, Достоевский одновременно понимает, что ценность и неза-
висимость каждого из нас имеют основой мистические взаимосвязи с
другими людьми. Как только человек обрывает эти взаимосвязи, он те-
ряет себя, теряет основу для своего индивидуального бытия. Это про-
исходит, например, с Раскольниковым и Ставрогиным.
106
Но с любовью к Земле, радостью любви связывается «печаль»
(«слышимая в словах» таинственного вожатого героя) и «муче-
107
ние».
Радость и печаль соединяются в символе «заходящего
солнца», столь часто встречающегося в «пятикнижии»: «…я всё
это давно уже прежде предчувствовал, что вся эта радость и слава
сказывалась мне еще на нашей земле зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби; что я предчувствовал всех
их и славу их в снах моего сердца и в мечтах ума моего, что я час-
105
Евлампиев И. И. Философия человека в творчестве Ф.М. Достоевского (от
ранних произведений к «Братьям Карамазовым»). СПб. Изд
106
Там же. С. 405.
107
«Есть ли мучение на этой новой земле? На нашей земле мы истинно можем
любить лишь с мучением и только через мучение! Мы иначе не умеем любить и
не знаем иной любви. Я хочу мучения, чтоб любить» (25; 112).
во РХГА, 2012. С. 473.
–
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
87
то не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без
слез...» (25; 114). Под знаком заходящего солнца пребывает современный мир: оно по-прежнему изливает на него радость жизни, однако его сияние ослабло из-за всеобщей разрозненности и
ожесточения и является лишь обетованием чаемого абсолютного
счастья. Поэтому к радости его созерцания примешивается
скорбь. Закатное солнце, образ которого сопровождает важнейшие философски сцены «пятикнижия» — символ того, что теперь
мир теперь разлучен с Христом, но ждет Его возвращения.
О глубинном «взаимопретворении» счастья и страдания свидетельствует одно многозначащее рассуждение из «Дневника
писателя» за тот же 1877 г.: «Всякое великое счастье носит в себе
и некоторое страдание, ибо возбуждает в нас высшее сознание.
Горе реже возбуждает в нас в такой степени я
сность сознания, как
великое счастье. Великое, то есть высшее счастье обязывает ду-
шу. (Повторю: выше нет счастья, как уверовать в доброту людей
и в любовь их друг к другу)» (26; 110).
Это едва ли не единственный контекст
говорится именно о «великом
» и «высшем» счастье.
108
у Достоевского, где
109
Под его
формулировкой мог бы подписаться Смешной Человек (который
во сне уверовал «в людей как в человечество и в его целое, великое, целесообразное и святое назначение» — 26; 109). Страдание
сопрягается здесь с торжеством идеала не вследствие его несбыточности или неизбывного несовершенства Земли, но от «высшего», предельно «ясного» осознания счастья, возросшего по полноте почти до божественного (вспомним грусть Христа на картине,
выдуманной Настасьей Филипповной). Очевидно, страдание даже
108
Второй раз тот же эпитет применительно к счастью находится также в
«Дневнике писателя» (за июль 1876 г., гл. 4. «Post Scriptum»): «Всякая высшая и
единящая мысль и всякое верное единящее всех чувство — есть величайшее
счастье в жизни наций. Это счастье посетило нас» (23; 104). Здесь речь идет об
объединившей русскую нацию «славянской идее», состоящей в «потребности
жертвы даже собою за братьев» болгар в балканской войне (23; 103), ради всеславянского и православного единства. Хотя в данном контексте речь идет о
счастье не человека, но нации, тем не менее «величайшее счастье» по-прежнему
связывается с мотивами веры, всеобщего единения и жертвы.
109
О «великой радости» говорится четыре раза, и каждый из них крайне значим: в монологе Хромоножке о матери сырой Земле, в момент рождения сына у
Марьи Шатовой, в проповеди Зосимы, о том, что жизнь есть «великая радость» и
в сне приснившемся Алеше о пире в Кане Галилейской. Таким образом, в своей
высшей ступени радость оказывается более востребована, нежели счастье.
88
Радость и счастье у Достоевского
в момент окончательного достижения идеала необходимо для
придания гармонии подлинной глубины, дабы не вернуться к безмятежной наивности «детства человечества». Остается в силе
убеждение писателя, что «страдание — да ведь это единственная
причина сознания» (5; 119). В перспективе антроподицеи Достоевского, печаль при достигнутом окончательном счастье будет
неизбежна хотя бы потому, что невозможно забыть тех, кто жил
раньше и не застал его на Земле, — тех, кто вольно или невольно
пожертвовал собой за «всемирную гармонию», без чего она не
могла бы состояться.
Логика процесса грехопадения, как его изображает Смешной
человек, может нам много объяснить в мыслях Достоевского о
генезисе и природе зла
.
По версии героя, разъединение начиналось не с преступления
и убийства, а с самоутверждения личности, которое сразу изменило природу любви, связав ее со страданием: «О, это, может быть,
началось невинно, с шутки, с кокетства, с любовной игры, в самом деле, может быть, с атома <...> Затем быстро родилось сладострастие, сладострастие породило ревность, ревность — жестокость... <...> Началась борьба за разъединение, за обособление, за
личность, за мое и твое. Они стали говорить на разных языках.
Они познали скорбь и полюбили скорбь, они жаждали мучения
и говорили, что Истина достигается лишь мучением» (25; 115).
Таким образом, здесь Достоевский критически подходит к собственному прежнему убеждению о спасительности и искупительной
силе страданий. Кроме того, причиной зла он видит прежде всего
разъединение и потерю счастья всеобщей гармонии.
«Всемирное обособление» дает свободу для «я». Одновременно эта свобода лишает счастья и приобщает к страданию. И
уже из страдания рождается зло — как обида (это Достоевский
показывает на примере рано повзрослевших детей и обиженной
Настасьи Филипповны). То есть зло само по себе не экзистенциально (так, черт — лишь тень Ивана, образ его неверия). Озлобленность на мир — реакция на разъединение, его побочный эффект, неправильно понятая тоска по счастью. Активное зло — из
попытки самоутверждения, чтобы восполнить неисправимое несчастье отсутствия любви.
Зло нельзя победить наказанием или воспрещением. Зло можно только «растворить» в любви и радости. Кириллов: «Они нехороши, — начал он вдруг опять, — потому что не знают, что они
хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. <...> Кто
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
89
научит, что все хороши, тот мир закончит. <...> Он придет, и имя
ему человекобог» (10; 189). Таким образом, и человекобожество
Кириллова — учение о любви и радости.
Показательно, что ад по представлению старца Зосимы — это
продолжение и усугубление страданий безлюбовного уединенного существования. В аду — несчастные, не смогшие любить при
жизни, не захотевшие войти в ликующий миллионный круг оды
«К радости» Шиллера, но и они могут быть прощены и спасены
любовью к ним праведников. Лишь немногие во аде, горделиво
упорствующие в бунте против Истины, обретают источник зла в
себе самих (таким образом, Достоевский все же признает существование в мире «самородного» зла, но в столь пропорционально
малочисленных душах, что оно не явилось бы препятствием к воцарению мировой гармонии)
Идея обожения в позднем творчестве Достоевского
При осознании, что высшее счастье возможно только совместно с Богом и человечеством, герои-идеологи Достоевского решают сами созидать это единство весьма своеобразным путем —
через обожение/самообожение, которое должно даровать или
возместить им бессмертие. Последнее назначение обожения — в
созидании всеобщего счастья и спасении всего человечества. Герои, верующие в Христа, понимают обожение как богочеловече-
ство — подражание Христу и отдача себя Ему и людям в любви.
В черновиках к «Бесам» вера в Христа и стремление к обожению
проявляются в душе как восторг, то есть опять богопознание
происходит через радость, спасительную в силу ее предельной
интенсивности:
Не мораль Христова, не учение Христа спасет мир, а именно вера в
то, что Слово плоть бысть. Вера эта не одно умственное признание
превосходства его учения, а непосредственное влечение. Надо
именно верить, что это окончательный идеал человека, всё вопло-
щенное слово, Бог воплотившийся. Потому что при этой только ве-
ре мы достигаем обожания, того восторга, который наиболее прико-
вывает нас к нему непосредственно и имеет силу не совратить человека
в сторону. При меньшем восторге человечество, может быть, непре-
менно бы совратилось <...> и исчезло, истлело бы (11; 187–188).
Не нашедшие же веру герои (такие как Раскольников, Кириллов, Ставрогин, Иван) выбирают идею человекобожества — беско-
90
Радость и счастье у Достоевского
нечного возвеличивания и усиления своего «я», присвоения себе
всех божественных атрибутов.
Оба проекта начинаются с самообожения, но для полного воплощения требуют обожения всего человечества: в обоих случаях
предполагается достижение земного рая. В первом случае — со Христом, по сценарию millenium’a и оды Шиллера, во втором — бла-
годаря появлению нового, самодостаточного человечества, что
приравнивается Иваном к «геологическому перевороту». Так называется вторая задуманная Иваном поэма, процитированная чертом: при
на поголовном отречении человечества от Бога и веры в бессмертие,
…Люди совокупятся, чтобы взять от жизни всё, что она может дать,
но непременно для счастия и радости в одном только здешнем ми-
ре. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и
явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу,
волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать
наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упо-
вания наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь,
без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из
гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть
мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Лю-
бовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже
сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько
прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бес-
конечную (15; 83).
Характерно здесь появление лексемы наслаждения с его кон-
нотациями агрессии, вследствие намерения «побеждать» природу,
вместо того, чтобы любить ее.
Очевиден параллелизм с идеей Кириллова, которая, как мы
помним, заключалась в следующем: преодолев страх смерти (в
самоубийстве) стать Богом на мгновение (у Ивана к мгновению
приравнена вся жизнь вне бессмертия) и спасти человечество,
указав ему путь радости: остальным, осознавшим себя богами,
уже не надо будет кончать с собой: после самообожения они смогут отдаться бесконечно усиленной любви к жизни и к друг другу
и проживут «мгновение жизни» в истинном счастье. Кстати, Иван
намерен, как и Кириллов, покончить с собой.
110
Версилов в своей исповеди, как мы помним, дает просветленную перспективу человекобожества: «новые люди», окончатель-
но потеряв Бога и потому удесятеренно возлюбив жизнь, природу
110
Иван: «Мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там, — кубок об пол
!» (14; 239).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]