Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
211
чуждо мне» [I; 344] — данный перевод наиболее близко совпадает
в выражении со словами Ивана Карамазова). «Несомненно, юношеское стихотворение Шиллера во многом наивно, да и речь там
идет о другом, не о завышенной стоимости «конечной гармонии»,
коль скоро она все же наступит в «эмпирическом мире» и увенчает собою историю человечества, а о недостижимости земного счастья. Но не будем умалять и этой идеи, тем более что и она соприкоснулась с мышлением Достоевского» [Вильмонт: 249].
Сам образ Великого Инквизитора взят Иваном из шилле-
ровской драмы «Дон Карлос», где в финале появляется зловещий
персонаж — Grossinquisitor, «старец девяноста лет и слепец», благословляющий Филиппа казнить своего сына, ссылаясь на Бога,
отдавшего своего сына на пропятие за вечную справедливость.
Кардинал разговаривает с Филиппом как власть имеющий, осуждает короля за приближение к себе маркиза Позы, который признан опаснейшим из еретиков. Достоевскому был важен разработанный Шиллером образ тайного всесильного правителя, незримо
повелевающего душами и умами людей
6
и переосмысливающего
христианское вероучение в тоталитарную идеологию. Но если
герой Достоевского осознает, что он выступает против Христа, и
потому страдает, оправдывая свою идею как «обман во благо» и
свой личный крест, то у Шиллера кардинал с этой силой себя однозначно отождествляет, равно как и свой тоталитаризм — с Христом и церковью.
7
Он говорит Филиппу тоном учителя, повторяющему азы легкомысленному ученику, что правитель должен
стоять выше мира и не допускать себе в душу ничего человеческого. Любовь и сочувствие к прочим людям расценивается инквизитором как позорная слабость, измена служению и своему
избранничеству («Что вам в человeкe?/ Для вас он цифра —
больше ничего./ Иль мнe с сeдым своим учеником/ Под старость
лeт начать твердить зады?/ Земной владыка разучись нуждаться,/
В чем претерпeть отказ он может. Если/ Сочувствия вы станете
искать,/ То сдeлаете свeт своею ровней./ A ставши равным всeм,
какое право/ Вы можете имeть над всeми ими?» [II; 183]).
6
Подобные мотивы Достоевский мог почерпнуть также из «Агасфера» Э. Сю,
где представлен орден иезуитов, наделенный поистине дьявольским могуществом. Однако у Э. Сю, в отличие от Шиллера, нет философской разработки темы
власти и веры.
7
Подробное сопоставление Великого Инквизитора у Шиллера и Достоевского
см. у В. А. Туниманова [Туниманов].
212
Достоевский и Шиллер
Именно под воздействием образа шиллеровского Великого
Инквизитора Достоевский наделяет некоторых своих героевидеологов (Раскольникова, Кириллова, Петра Верховенского,
Ивана) ощущением своей избранности быть правителями над остальным «человеческим материалом». Следующим логическим
шагом они отдаляются от Христа, воспрещая себе теплоту и любовь
(за которую смиренно извиняется Филипп перед кардиналом).
Великий Инквизитор Шиллера, казнящий во имя Христа сотни тысяч еретиков, считающий людей лишь «за цифры», хотя не
говорит прямо, что ради торжества идеи ордена он готов был бы
уничтожить Христа, но соглашается с просьбой короля осудить и
приговорить от имени церкви наследника престола Карлоса, чтобы не распространялась пагубная идея «свободы мысли». («Он
мой единый сын. Кому же/ Я все оставлю? — Лучше тлeнью,
чeм/ Свободe» [II; 184]
8
).
Филипп обуреваем противоречивыми чувствами: из ревности
он хочет отомстить сыну, но так, чтобы Церковь сняла с его совести смертельный грех. В ответ на уверения кардинала, что вера
должна заглушить голос природы, Филипп замечает, что такая
вера будет уже «новой», то есть далекой от учения Христа:
«Können/ Sie einen neuen Glauben zu erdenken,/ der Kindermord des
Gräßlichen entkleidet?» [NA 6; 333] (Можете ли вы выдумать но-
вую веру, которая лишила бы детоубийство ужаса и отвратительности? — перевод мой — А. К.
9
).
У Шиллера в ответ королю кардинал произносит весьма двусмысленную фразу: «Die ewige Gerechtigkeit zu sühnen,/ Starb an
dem Holze Gottes Sohn» [NA 6; 333] (Чтобы искупить вечную
справедливость, умер на древе Божий Сын (перевод мой — А. К.).
Глагол sühnen имеет значения: 1) искупать (грехи, вину); 2) мстить,
карать (за преступление). Именно вторым значением воспользовался, смягчив его, М. М. Достоевский в своем переводе («Чтоб
умирить святую справедливость,/ На древе Божий Сын был распят» [II; 183]), в результате чего фраза приобрела смысл, созвучный идее Инквизитора в «Братьях Карамазовых»: вечная справедливость должна быть наказана/покарана. Таким образом,
Grossinquisitor, не смущаясь, встает на сторону распявших Христа
8
«
König:
Grossinquisitor: (mit Feuer) Der Verwesung lieber, als der Freiheit» [NA 6; 333–334].
9
В переводе М. М. Достоевского: «Создашь ли ты такую вeру, Что защищала
бы дeтоубийство?» [II; 183].
Es ist mein einz’ger Sohn — Wem hab’ ich gesammelt? —
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
213
первосвященников, отрицая «вечную справедливость» ради власти церкви, а Филиппа призывает принести сына в жертву, ссылаясь на то, что так же поступил со своим Сыном Бог Отец.
В свете сказанного Grossinquisitor’ом, который оправдывает и
детоубийство, и казнь Христа, в ином свете предстают и убеждения Ивана. Начав свою речь примерами вопиющих детоубийств,
Карамазов якобы во имя их прекращения бросает вызов Божественному миропорядку и предлагает, от лица своего Великого Инквизитора, уничтожить мировое зло, готовясь ради этого сжигать
без счета еретиков и самого Христа как главного из них. Его отказ
от достижения мировой гармонии ценой даже одного замученного
ребенка, оказывается, таким образом, лишь риторическим (раз он
готов уничтожать их для устройства эрзаца той же гармонии), в то
время как по сути он полностью присоединяется к позиции и методам кардинала — независимо от того, понимает ли он это противоречие сам.
В целом из речей шиллеровского Grossinquisitor’а извлекают-
ся следующие мрачные «тезисы»:
x Вечная справедливость должна быть «наказана», или же ее
нужно «искупить»…
x Бог казнил своего сына ради идеи, и тем показал путь святой
инквизиции казнить во имя Свое миллионы еретиков…
x Властителям воспрещено любить, даже и своих детей, а своих
подданных им можно считать за «цифры»…
x Гниение лучше, чем свобода…
Все эти идеи прямо перешли к Великому Инквизитору Достоевского.
Противопоставляется им в «Дон Карлосе» философия свободы маркиза Позы, раскрытая им ранее в диалоге с Филиппом. Поза провозглашает свободу неотъемлемым свойством натуры человека и более того — Божьим законом, на котором сам Творец основал мироздание, вследствие чего его политический манифест
перерастает в антропо- и теодицею. Именно эти идеи стали ключевыми для всей поэмы о Великом Инквизиторе.
Достоевского, безусловно, впечатлило постоянное сопоставление Позой всесильного короля Филиппа, созидающего в своей
всеохватной империи католическую теократию (то есть новый
миропорядок), с Богом Творцом
10
.
В деспотическом государстве
монарх, лишающий свободы подданных, идет против замысла
10
Маркиз: «Вы могли бы/ Других творцов терпеть в своем
сделаться резцом послушным,/ Где бы я сам ваятелем быть мог?» [II; 139].
созданьи?/ И мне ли
214
Достоевский и Шиллер
Творца о человеке — фактически пересоздает род человеческий,
обожествляя себя для подданных, а народ, в свою очередь,
трансформируя в послушных и бесчувственных рабов («…из Божиих созданий/ В свои созданья обратив людей,/ И этим вновь
созданным креатурам/ Себя дав богом, вы не досмотрeли/
Бездeлки лишь — что сами человeком/ Остались, человeком
Божьих рук./ <...> Обмeн ужасный. Жалкое увeчье/ Божественной
природы» [II; 140]. Оба Великих Инквизитора фактически делят
человечество «на два разряда», постулируя качественный разрыв
между правящей элитой и народом: обыкновенные люди слабы и
малодушны по своей природе, поэтому они не могут не грешить.
Правитель же должен быть силен, как Бог, иначе «…с каким ли-
/ Я спрашиваю вас, стам тысяч слабым/ Душам вы подписали
цом,
приговоры?/ За что ж они-то на костер всходили?» [II; 183]).
Однако люди, по мнению Позы, рано или поздно взбунтуются, подтверждая формулу Инквизитора из поэмы Ивана: они «слабосильные», но все же «бунтовщики»: «Насильно так построенному дeлу / Не пережить души творца. <...> Напрасно вы боролися с
природой, / <...> Вы слишком низко ставили людей / Они дремоты
долгой свергнут узы, / Потребуют своих священных прав» [II; 141].
Особенно важным оказалось для Достоевского размышление
о свободе как о единственно возможном основании человеческой
личности, а стало быть и ее сознательной веры во Христа. Таким
образом, тот, кто воспрещает свободу мысли, отнимает возможность подвига веры и идет против Христа, даже если он прикрывается Его именем.
… Окиньте взором эту
Чудесную природу! На свободe
Она созиждена — и как богата
Она свободой. Он, великий Зодчий,
Червя в росинкe терпит; Он дает
И в самых мертвых капищах истлeнья
Большую волю произволу. Вы же?...
Как бeдно, тeсно дeло ваших рук.
Листка нежданный шорох вас пугает,
Владыку христианства. Трепетать
Пред каждой добродeтелью должны вы.
A Он? — из нежеланья повредить
Свободы усладительным явленьям,
Он дозволяет лучше бушевать
Всeм легионам страшных, горьких зол
В своей вселенной — так, что в ней Его,
Художника, и не примeтишь. Скромно
Себя Он скрыл в законах, Им созданных.
Их видит вольнодумец —не Его.
Нeт Бога, говорит он: в мирe все!
И ни один из христиан не может
Ему создать достойнeйших хвалений,
Как это богохульство вольнодумца
[II; 141].
11
11
Нем.: «Wozu ein Gott? sagt er; die Welt ist sich genug» (Зачем нужен Бог? —
говорит он. — Мир самодостаточен (перевод мой — А. К.) [NA 6; 192].
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
215
Таким образом, маркиз Поза прославляет Христа именно за
то, за что Его же осуждает и хочет изгнать с Земли Великий Инквизитор из поэмы Ивана. Более того, маркиз проводит крайне
смелую апологию зла, которому Творец дозволил «страшно бушевать» на Земле, дабы не лишить человека, вместе с «произволом», и высших добродетелей (так предпосылается ответ Ивану,
отвергающему Божий мир из-за наличия в нем зла). Великий Ин-
квизитор Ивана, вслед за Позой, считает, что Христос непозволительно искушает людей, намеренно «скрывшись» от них за красотою мира и вечных «законов». Наконец, меткое замечание Позы о
том, что нынешний вольнодумец даже не оценит, Кому он обязан
свободой своего «бунта», напрямую использует Алеша, утверждая, что поэма «вольнодумца» Ивана — не «хула», но «хвала
Иисусу» (14; 237).
Даже проходящие природные образы в приведенном шиллеровском фрагменте фигурируют в «Братьях Карамазовых» как
символы полноты бытия. «Листка нежданный шорох» становится
для Ивана знаком безудержной и свободной любви к жизни
(«клейкие зеленые листочки»), а образ червя, которого Господь
«бросает в каплю росы» и таинственной земли, в «мертвых об-
ластях» которой «гниение» сочетается с «радостным произво-
12
лом»
жизни — станут в «Исповеди горячего сердца» Дмитрия
символами «карамазовщины» во всей ее амбивалентности.
Итак, Великий Инквизитор Достоевского совмещает в себе
одновременно черты двух властителей: и короля Филиппа, и шиллеровского всевластного кардинала. При этом он оказывается
сложнее каждого из обоих образов. Если Инквизитор у Шиллера
только бесчеловечен, властолюбив и дьявольски расчетлив, то
король Филипп — персонаж трагический. Вначале он искренне
привязывается к маркизу Позе и симпатизирует его идеям, но потом, возревновав к королеве, приказывает его убить и уничтожить
даже след его влияния, предавая своего сына Карлоса, доверенного друга Позы, в руки инквизиции. В его душе разыгрывается адская драма. С ней сопоставима трагедия Великого Инквизитора из
«Братьев Карамазовых», в прошлом ревностного подвижника
Христа, который понимает значение дара свободы Христовой, но
решает забрать его у человечества и сознательно вести последнее
12
«Er, der grosser Schöpfer, wirft/ In einem Tropfen Tau den Wurm und läßt/ Noch
in den toten Räumen der Verwesung/ Die Willkür sich ergetzen» [NA 6; 192].
216
Достоевский и Шиллер
путем «смерти и разрушения»13(«гниения» — по словам шиллеровского Grossinquisitor’а).
Таким образом, сам Филипп, как и Инквизитор в поэме Ивана, «остается человеком Божьих рук», которому нужно истинное
счастье и истинное же человеческое сочувствие. Филипп ищет его
у маркиза Позы («Теперь дай человeка мнe, Создатель!»), а Инквизитор Достоевского — у самого Христа («Ему тяжело Его
молчание» 14; 239). Положение этих властителей парадоксально:
«почитаемые за богов», они остаются «одиноки и несчастны»
[Lyngstad: р. 65], что, с точки зрения как Шиллера, так и Достоев-
ского, само по себе обесценивает и обрекает их мрачный «подвиг»
насилия над людьми и собой, а правда остается за гибнущими
глашатаями свободы — Позой и Христом (и опять-таки не случайно с обоими у Достоевского ассоциируется Мышкин).
Осталось добавить, что начинает Иван свою поэму опять-таки
с шиллеровского стихотворения — «Sehnsucht» (1802) в переводе
В. А. Жуковского («Желание»), характеризуя то, как челов
чество
е
ждало второго пришествия Христа в Средние века:
Но человечество ждет Его с прежнею верой и с прежним умилением.
О, с большею даже верой, ибо пятнадцать веков уже минуло с тех
пор, как прекратились залоги с небес человеку:
Верь тому, что сердце скажет,
Нет залогов от небес.
И только лишь одна вера в сказанное сердцем! (14; 225).
Эта короткая стихотворная цитата предваряет собой в афористической форме итог, который сам Достоевский имплицитно выводит из всей поэмы Ивана: Христос уже дал людям в Евангелии
основание веры, не оставив, однако, никаких «залогов», то есть
13
«…разве это не страдание, хотя бы для такого как он человека, который всю
жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству?
На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы великого страшного
духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных
бунтовщиков, “недоделанные пробные существа, созданные в насмешку”. И вот,
убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного
духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман, и вести людей уже
сознательно к смерти и разрушению и при том обманывать их всю дорогу, чтоб
они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того, чтобы хоть в дороге-то
жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя того,
в идеал которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь! Разве это не
несчастье?» (14; 238).
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
217
зримых ее доказательств (чудес), дабы не лишить людей возможности свободного выбора. Путь ко Христу обретается не разумом,
но сердцем, способным угадывать в любви Божественную истину.
Так, поцелуй любви Христовой «горит» в конце поэмы «на серд-
це» Великого инквизитора, который, хоть и «остается в прежней
идее», но ощущает сердцем реальное присутствие в мире Христа
и его истины.
В переводе Жуковского несколько сглажены экспрессия и фи-
лософичность шиллеровских строк. В немецком оригинале читаем:
Du mußt glauben, du mußt wagen,
Denn die Götter leihn kein Pfand;
Nur ein Wunder kann dich tragen
In das schöne Wunderland.
Ты должен верить, ты должен быть отважным,
Ибо боги не ссудили никакого залога;
Только чудо может нас перенести
В прекрасный край чудес (перевод мой А. К.).
—
«Прекрасная земля» — блаженный берег, куда герой должен
переправиться на челноке сквозь бурный поток, — описывается в
данном аллегорическом стихотворении как райская обитель или
мир идеала:
Dort erblick' ich schöne Hügel,
Ewig jung und ewig grün!
Hätt' ich Schwingen, hätt' ich Flügel,
Nach den Hügeln zög' ich hin.
Harmonien hör' ich klingen,
Töne süsser Himmelsruh,
Und die leichten Winde bringen
Mir der Düfte Balsam zu.
Goldne Früchte seh' ich glühen,
Winkend zwischen dunkelm Laub,
Und die Blumen, die dort blühen,
Werden keines Winters Raub.
Ach, wie schön muss sich's ergehen
Dort im ew'gen Sonnenschein!
Und die Luft auf jenen Höhen —
O, wie labend muß sie sein!
[NA 2/I; 197].
Там сияют прекрасные холмы,
Вечно юные и вечно зеленые!
Если бы я имел силу, или имел бы крылья,
Перенесся бы к холмам
Там звучат гармонии,
Звуки сладкого небесного покоя,
И легкие ветерки доносят оттуда
ароматы бальзамов.
Я вижу, там горят золотые плоды,
Качаясь средь темной листвы,
И цветы, которые там расцветают,
Никогда не похитит зима.
Ах, как там должно быть прекрасно
В вечном солнечном свете!
И воздух на тех вершинах
Как он должен быть живителен!
(перевод мой
—
А. К.).
В контексте «Братьев Карамазовых» заветная страна из
«Sehnsucht» понимается как отвергаемая Иваном мировая гармония (земной рай). Несмотря на то что попасть туда равносильно
чуду, лирический герой призывает верить в него и отважиться на
опасное плавание, даже в челноке без гребца. Как мы помним,
сходным образом рассуждает Смешной человек после своего чудесного сна: даже если понятно, что «не бывать раю», надо вдох-
218
Достоевский и Шиллер
новляться его идеалом, как если бы он всегда был перед глазами и
«отважиться» проповедовать его людям.
Итак, Иван опирается на Шиллера, аргументируя свой бунт
цитатой из «Отречения» («Resignation»), возмущается, подобно
Карлу Моору, что Бог попускает злу детоубийства, затем спорит с
Христом устами Великого инквизитора из «Дон Карлоса»,
14
но во
вступлении к поэме будто невзначай приводит шиллеровское же
«Желание» («Sehnsucht»), смысл которого прочитывается единственно возможное (с точки зрения Достоевского) решение выстроенных Иваном контроверз. Очевидно, этот скрытый ответ герою
от лица самого автора является частью общего замысла Достоевского, состоящего в том, чтобы Иван получал не прямые, а косвенные опровержения, как это происходит и при рассказе им легенды о хождении Богородицы по мукам,
во всей следующей шестой книге «Русский инок».
15
и — главным образом —
16
Д. И. Чижевский указывал также на сходные принципы
«двойничества» в «Разбойниках», «Заговоре Фиеско» Шиллера и
«Братьях Карамазовых», соотнося Карла Моора и Шпигельберга,
как наиболее жестокого и низкого из разбойников, Фиеско и Мавра, Ивана и Смердякова [Чижевский: 45
–
47]. Во всех трех сл
учаях «тенью» сложного, делающего мучительный нравственный
выбор героя оказывается в разы более примитивный, «самосознательный злодей», с которым главный герой оказывается тесно
14
В. В. Савельева находит, что «шиллеровская тема» «жажды жизни» в интерпретации Ивана «получает антишиллеровское решение», ибо «в речи Ивана Карамазова нет гимна радости жизни, тем более нет гимна Богу, у которого радость, нет в его речи и темы любви и братства» [
что Иван противоречит одним текстам Шиллера, опираясь на другие («Отречение», «Дон Карлос» и т. д.). так что скорее мы здесь имеем дело с полифонизмом
шиллеровских тем.
15
Народная легенда о хождении Богородицы по мукам, которой Иван предваряет свою поэму, содержит в себе возражение Ивану утверждавшему, что мать
не должна прощать и любить убийц ее сына. В легенде Богородица молит Бога о
прощении распинателей Христа. Однако соотнесение легенды с тезисами Ивана
не делается в романе напрямую.
16
См. известное объяснение своего замысла Достоевским в письме К. П. Победоносцеву от 24 авг. 1879 г.: «Ибо ответом на всю эту сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге, «Русский инок <...> Тем более что ответ-то ведь не
прямой, не на положения прежде выраженные (в «Великом инквизиторе» и прежде) по пунктам, а лишь косвенный. Тут представляется нечто прямо противуположное выше выраженному мировоззрению, — но представляется опять-таки
не по пунктам, а, так сказать, в художественной картине» (29 I; 122).
Савельева: 21].
Но мы видим,
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
219
сплетен судьбой, что обозначает его невольный, но вытекающий из его идеологии «союз со злом». В «Братьях Карамазовых» мы имеем дело даже с более сложным «многоступенчатым»
двойничеством (Иван — Инквизитор — Смердяков — черт).
Дмитрий
Наиболее «шиллеровским» из всех братьев является несомненно Дмитрий Карамазов, не случайно прокурор на суде аттестует его «любителем просвещения и Шиллера» (15; 128). Даже
прием раскрытия и подачи его образа можно считать заимствованным из «Разбойников». Так, разбойник Карл Моор на протяжении всей пьесы не теряет симпатии зрителей, потому что свершенные им грабежи и убийства остаются за сценой (за исключением убийства возлюбленной в финале), и рассказывается о них
post factum, а на сцене изображается только терзающийся страданиями или раскаивающийся герой. Точно так же о всех былых
безобразиях и разгуле Дмитрия мы узнаем лишь с его собственных общих слов («Любил разврат, любил и срам разврата. Любил
жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое? Сказано — Карамазов!» — 14; 100), зато его единственный рыцарский поступок с
Катериной Ивановной описан развернуто и детально. В реальном
же романном времени герой движим любовью и благородными
порывами (за исключением сцены избиения отца) и переходит от
«мытарств» к горячему покаянию. Кроме того, наше сочувствие
возбуждено к Дмитрию тем, что его обвиняют и судят за преступление, которого он в действительности не совершал. Благодаря
этому он все более утверждается в сознании читателей как положительный персонаж.
В своей «исповеди горячего сердца» Дмитрий цитирует Шиллера целыми строфами, приводя наизусть фрагменты из «Элев-
зинского праздника» в переводе В. А. Жуковского и оду «К Ра-
дости» в переводе Ф. И. Тютчева. Из них в тексте «исповеди» со-
ставляется одно смысловое целое — один экстатический гимн. По
верному замечанию Л. Н. Полубояриновой, герой читает стихи с
таким упоением, что «очевидна высокая эмфатическая наполненность и символическая значимость шиллеровских стихов для Мити» [Полубояринова: с. 36.],
17
которые стали для него элементом
17
Вместе с тем мы не согласны с деконструктивистким анализом Л. Н. Полу-
бояриновой в целом, из которого следует, что «…над смыслом начинает доми-
220
Достоевский и Шиллер
самоидентификации. Конкретные строки понимаются героем
слишком прямо и наивно, но для автора важен их ввод в идейную
систему романа, где они перекодируются и приобретают новый,
религиозно-философский смысл, чему способствует пафос исступления и восторга при их декламации.
Я хотел бы начать... мою исповедь... гимном к радости Шиллера.
An die Freude! Но я по-немецки не знаю, знаю только, что An die Freude.
<...> Он поднял голову, задумался и вдруг восторженно начал:
Робок, наг и дик скрывался
Троглодит в пещерах скал,
По полям номад скитался
И поля опустошал.
Зверолов, с копьем, стрелами,
Грозен бегал по лесам...
Горе брошенным волнами
К неприютным берегам!
Плод полей и грозды сладки
Не блистают на пирах;
Лишь дымятся тел остатки
На кровавых алтарях.
И куда печальным оком
Там Церера ни глядит —
В унижении глубоком
Человека всюду зрит!
Рыдания вырвались вдруг из груди Мити. Он схватил Алешу за руку.
Друг, друг, в унижении, в унижении и теперь. Страшно мн
—
го человеку на земле терпеть, страшно много ему бед! Не думай, что
я всего только хам в офицерском чине, который пьет коньяк и раз-
вратничает. Я, брат, почти только об этом и думаю, об этом уни-
женном человеке, если только не вру. Дай Бог мне теперь не врать и се-
бя не хвалить. Потому мыслю об этом человеке, что я сам такой человек.
С Олимпийския вершины
Сходит мать-Церера вслед
Похищенной Прозерпины:
Дик лежит пред нею свет.
Ни угла, ни угощенья
Нет нигде богине там;
И нигде богопочтенья
Не свидетельствует храм.
о-
нировать патетика и ритмика, а над письменным текстом — голосовые и телесные, артикуляционные, мимические, пластические практики презентации» (с. 40),
т. е. что на Дмитрия строки Шиллера воздействуют «довербально» — энергией и
пафосом, но не смыслом. Ирония над наивностью восприятия стихов Митей у
Достоевского, действительно, присутствует, но сам выбор героем немногих
строф, ради заключенных в них ключевых для философии романа фраз, глубоко
осмыслен. Вводит Достоевский эти строки от лица Дмитрия тоже не случайно:
это его любимый герой, и именно ему в дальнейшем, наряду с Зосимой, принадлежат глубочайшие высказывания о сущности красоты и постижении Бога через
радость, приоткрывающие, сколь глубоко прочувствовал Митя стихи Шиллера (в
духе автора), пусть лишь интуитивно.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]